Измена. Она лучше, чем я?

глава 14

Вечер. Лежу на узкой, немного жёсткой кровати в своей новой, временной комнате в «Тёплом доме». Комната маленькая, почти спартанская: белые стены, простой шкаф, стол у окна и эта кровать. Но зато она — моя. И дверь закрывается изнутри. Эта мысль до сих пор кажется невероятной и бесценной. Никто не войдёт без стука, никто не будет кричать, орать, ломать меня.

Из-за стены доносится приглушённый смех. Те две девушки, которых я мельком видела в коридоре. Они тоже здесь, скорее всего, временно. У каждой наверняка своя история, свой груз боли и предательства. Но сейчас они смеются. Звук кажется таким хрупким и таким важным. Это звук жизни, которая продолжается, даже когда кажется, что всё кончено. Он не веселит меня, но и не раздражает. Он просто есть. И от этого как-то спокойнее.

Я достаю из сумки альбом. Мой самый ценный груз. Единственное, что я вынесла из того мира. Простая папка с файлами, куда мы с Машей аккуратно подшивали каждый её рисунок. Картонная обложка знакома до каждой потёртости. Я медленно открываю её.

Первый лист. На нём — каракули ярко-красного и жёлтого цвета. Подписано моей рукой: «Маша, 1 год и 3 месяца. Первый рисунок». Я помню этот день. Как она сжала в кулачке восковой мелок, как смотрела на него с изумлением, когда провела первую линию по бумаге. А Женя... Женя снимал это на видео. Он смеялся тогда, настоящим, тёплым смехом. Обжигающее воспоминание. Теперь каждый такой момент отравлен. Было ли что-то тогда настоящим? Или всё это было лишь умелой игрой?

Я перелистываю страницу. И ещё. И ещё. Вот наши с ней рука в руке обведённые карандашом ладошки. Вот корявые цветочки к моему дню рождения. Вот дом с трубой, из которой идёт дым. Рисунки становятся всё сложнее, увереннее. В них — вся жизнь моей девочки. И моя тоже. Я была рядом с ней каждый день. Каждый fucking день! А он в это время...

И вот он. Последний рисунок. Тот самый, с кухни. Нарисован всего сутки назад. Огромное, лучистое солнце, занимающее почти весь лист. Оно жёлтое, оранжевое, даже с оттенком красного по краям. Каждому лучику она уделила внимание. И оно настоящее. Оно пахнет тем самым вечером, акварельными карандашами, которые дочь втихаря увлажняет языком, вместо того, чтобы попросить блюдце с водой, детской концентрацией и... счастьем. Тем самым, простым счастьем, которое было украдено.

Я провожу пальцем по шершавой бумаге. Кажется, я чувствую тепло вчерашнего вечера, слышу её смех. Слёзы наворачиваются на глаза, но они другие. Не от бессилия и отчаяния, а от любви. Острой, режущей, но чистой.

— Как же я тебя люблю, моя мышка, — шепчу я в тишину комнаты, прижимая альбом к груди. — Мы обязательно будем вместе. Я всё сделаю для этого. И нарисуем новое солнце. Настоящее.

За окном окончательно темнеет. Фонари зажигают на улице жёлтые пятна света. Где-то там, в этом огромном городе, в одном из этих окон, спит моя девочка. И, может быть, перед сном она тоже вспоминает обо мне. Эта мысль обжигает изнутри, но теперь она не парализует. Она заставляет сердце биться чаще, не от страха, а от решимости.

Я закрываю альбом и кладу его на тумбочку, рядом с собой. Выключаю свет. Комната тонет в мягких сумерках.

Впервые — с того самого вечера — я не чувствую себя в ловушке. Стены здесь не давят. Они защищают. Воздух, не спёртый ото лжи, а чистый. Я могу дышать. Глубоко. Полной грудью.

Завтра будет борьба. Утром — встреча со штатным юристом центра. Нужно будет снова пересказывать свою историю, вспоминать каждую унизительную деталь. Будет больно. Будет страшно. Будут моменты, когда захочется всё бросить и спрятаться.

Но я смотрю в потолок, на котором играют отсветы уличных фонарей, и знаю — я готова.

Я не знаю, как именно всё будет. Не знаю, сколько времени займёт эта война. Но я закрываю глаза и просто погружаюсь в вязкую дремоту, без мыслей, без видений, просто сон.

Но вдруг меня будят, не резко, но настойчиво. Тяжесть сна медленно отступает, уступая место мерзкому, знакомому жужжанию. Телефон на тумбочке вибрирует, подрагивая и отбрасывая на стену резкие блики света.

На экране — имя. ЖЕНЯ.

Внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком. Рука сама тянется к аппарату, но я заставляю её замереть. Я могу проигнорировать. Не отвечать. Сейчас тишина «Тёплого дома» — это мой щит, и я не хочу впускать сюда его голос.

Но потом... мысль о Маше. Что, если что-то случилось? Заболела, упала, мало ли что могло случиться с ребёнком.

Это предположение ломает моё сопротивление с тихим, внутренним хрустом. Ненависть и страх смешиваются в горький ком. Я сглатываю его и поднимаю трубку.

— Алло? — мой голос звучит чужим, сдавленным шёпотом.

В трубке — пауза. Короткая, но мёртвая, от неё становится ещё холоднее.

— Наконец-то, — его голос. Ровный, гладкий, без единой трещины. В нём нет ни гнева, ни волнения, только спокойная констатация. — Мышка не может заснуть. Мы уже перепробовали всё, но она требует маму.

Молчу. Заставляю себя дышать, но в груди сдавливает настолько сильно, что я еле выдавливаю свой ответ в трубку.

— Дай ей телефон, — выдыхаю я, пытаясь сделать голос твёрже.

— О нет, Мирослава, — в его тоне появляется незнакомая, но режущая жёсткость. — Сначала правила. Только по громкой связи. При мне. И если попробуешь нашептать ей какую-нибудь свою правду... — он делает небольшую паузу, и я чувствую, как по коже бегут мурашки, — то больше не услышишь её. Никогда. Ты меня знаешь.

Я знаю. Он может. Он найдёт способ стереть меня из её жизни, как ненужную помарку.

— Маше сказали, что ты уехала в срочную командировку. По работе. Ненадолго. Она просто соскучилась. В остальном у нас всё хорошо. Ты успокой её и пожелай спокойной ночи. Понятно?

Каждое слово — это укол. Он заставляет меня стать соучастницей, встроить его ложь в нашу с дочерью реальность.

— Мира? — его тон становится твёрже, металлическим.

Я зажмуриваюсь, сжимая трубку так, что костяшки пальцев белеют.