Измена. Она лучше, чем я?

глава 17

Света соглашается со мной встретиться. Не просто «да, конечно», а с той самой старой, тёплой ноткой в голосе, которую я боялась уже никогда не услышать. «Конечно, Мир! — говорит она. — Давай в «Уголке», семь»

«Уголок» — наше старое место, это небольшое кафе за углом от института, где мы просиживали часами над конспектами и пустыми чашками от эспрессо в далёком прошлом.

Я кладу телефон на тумбочку, и на секунду в груди расправляется что-то лёгкое и светлое. Получилось. Завтра собеседование, на котором я выложусь на тысячу процентов, Света не послала меня к чёрту. Кажется, жизнь, которая только что трещала по всем швам, начинает потихоньку, миллиметр за миллиметром, налаживаться.

И тут же, как ледяной душ, накатывает другая мысль: «Не бывает так хорошо. Не может всё быстро и легко становиться, как прежде».

Этот внутренний голос ждёт подвоха, шепчет настороженно и ядовито. Он напоминает: Женя не сдастся просто так. У него есть деньги, связи, умение добиваться своего. Эта внезапная удача — всего лишь затишье перед бурей. Мираж.

Я ловлю себя на том, что буквально боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть хрупкое равновесие. Как будто если я слишком обрадуюсь, слишком расслаблюсь — всё рухнет в ту же секунду. Не сглазить бы.

Нервы снова натягиваются как струны. Начинаю метаться по комнате, бесцельно перекладывая вещи. Что, если звонок из клуба — ошибка? Перепутали резюме? Передумают к утру? А Света... она согласилась встретиться, но ведь мы не виделись тысячу лет. А за такое время люди меняются. Что, если за её готовностью помочь скрывается просто вежливость, а на самом деле она давно меня списала со счетов и теперь лишь из чувства долга соглашается на эту унизительную для меня чашку кофе?

Каждая позитивная мысль тут же находит своего ядовитого двойника-антипода. Эйфория сменяется приступом тревоги. Я ловлю своё отражение в зеркале: испуганные глаза, осунувшееся лицо. Я не та, кого она знала. Я жалкое подобие той Миры, что смеялась с ней за столиком в «Уголке».

Время до семи тянется мучительно долго. Я двадцать раз передумываю наряд — всё кажется то слишком жалким, то наигранно-благополучным. В итоге останавливаюсь на простых джинсах и свитере — нейтрально, ни к чему необязывающе.

Выхожу на улицу. Вечерний воздух прохладен, и я кутаюсь в куртку, чувствуя себя голым нервом. Каждый прохожий кажется потенциальным вестником беды. Вот-вот раздастся звонок: «Мирослава, извините, мы вас не ждём». Или Света напишет: «Извини, не смогу».

Но телефон молчит. Я подхожу к знакомой витрине «Уголка». Сердце колотится где-то в горле. Внутри, за стеклом, за столиком у стены, уже сидит она. Такая же, не изменившаяся за эти годы, только, кажется, чуть взрослее. Или это мне так кажется?

Я замираю на пороге, делаю последний глубокий вдох. Готова к любому исходу. К отказу, к жалости, к неловкому молчанию.

Но она поднимает на меня глаза, и на её лице расцветает не вежливая улыбка, а та самая, радостная и широкая, которой она всегда меня встречала.

— Мирослава! Иди скорее! — она машет рукой, и что-то внутри меня оттаивает и сжимается одновременно от голоса подруги и неподдельного искреннего радушия.

Я делаю шаг внутрь. Навстречу надежде, в которой всё ещё живёт червячок сомнения. Шаг навстречу своему возможному будущему. И старой дружбе, которую, возможно, ещё не поздно воскресить.

Дверь кафе с лёгким звонком закрывается за мной, и я оказываюсь в тёплом, пропитанном ароматом кофе и свежей выпечки пространстве. И вот она. За столиком у стены. Света.

Она вскакивает, и через секунду я уже в её объятиях. Крепких, настоящих. Пахнет тем же парфюмом, что и в институте — сладковатой ванилью и чем-то цветочным.

— Мирка, — шепчет она мне в плечо, и голос её дрожит. — Господи, как же я по тебе соскучилась.

Мы садимся, и я чувствую, как на глаза снова наворачиваются предательские слёзы. Я отчаянно моргаю, глядя на запотевшее меню.

— Свет, я... я даже не знаю, с чего начать. Извини, что пропала тогда...

— Прекрати, — она резко машет рукой, отбрасывая мои извинения. — Я всё понимаю. Сама виновата — надо было настойчивее быть, вломиться к тебе в эту хрустальную башню. — Она улыбается, но в глазах у неё стоит боль. За меня.

Появляется официант. Я машинально пытаюсь выбрать самое дешёвое — чай, может быть. Но Света решительно берёт инициативу в свои руки.

— Два куриных ролла, большой салат «Цезарь», два капучино и кусок того самого чизкейка на потом, — командует она и, увидев мой протестующий взгляд, строго хмурится. — Молчи. Ты ничего не ела нормального, я по голосу слышу. Если я сейчас тебя не накормлю, то кто же тогда?

Она произносит это так просто и естественно, что у меня перехватывает дыхание. Никаких упрёков, никакого «я же говорила». Только забота. Та самая, которой мне так не хватало.

И я начинаю говорить. Сначала медленно, сбивчиво, подбирая слова. Потом всё быстрее, и вот уже поток боли, страха и непонимания вырывается наружу. Я рассказываю ей всё. Про холодность Жени, про его внезапные отлучки, про Алину и его наглое враньё, про то, как он забрал Машу, как я ушла, пообещав себе вернуться, про Центр, в котором сейчас обитаю, про адвоката Максима, который выглядит как рок-музыкант.

Света слушает не перебивая. Её глаза становятся все больше и круглее. Она периодически качает головой, и на лице подруги написано чистое, неподдельное недоумение.

— Я... я просто не могу это понять, — признаётся она наконец, когда я замолкаю, иссякшая. — Я его почти не знаю, твоего Евгения. Видела, может, раза три. Но он всегда производил впечатление такого... спокойного, надёжного. Немного замкнутого, да. Но чтобы ТАК... Ребёнка забрать... Это же безумие! Как? Как вообще такое может прийти в голову нормальному человеку?

Она смотрит на меня, ища ответа в моих глазах. Но у меня его нет.

— Я не знаю, — тихо говорю я, разламывая салфетку. — Я сама до сих пор не могу в это поверить. Как будто это происходит не со мной. Как будто я проснулась в чужом кошмаре.