Измена. Спасибо, что сделал меня сильнее

Глава 2.

Ресторан «Метрополь» дышал стариной и покоем. Приглушённый свет струился сквозь хрустальные плафоны. Мягкий джаз обволакивал, словно бархатная перчатка, а божественный аромат свежесмолотого кофе щекотал ноздри. Мы с Леной устроились у окна — я заказала капучино. Впервые за пять лет. Странно. Сегодня хотелось чего-то нового, будто душа проснулась после долгой спячки и потянулась к солнцу.

— Знаешь, — Лена медленно размешивала сахар в своём эспрессо, серебряная ложечка звенела о тонкий фарфор, как колокольчик, — ты сегодня совсем другая. Живая какая-то. Глаза горят.

Я хотела ответить что-то про новый виток в жизни, про планы, которые наконец-то начали обретать форму, но слова застыли комом в горле. Через стеклянную перегородку, в соседнем зале мелькнула знакомая до боли фигура.

Широкие плечи в сером пиджаке — том самом, который я выбирала в «Цветном», стоя рядом с ним у зеркала и думая, как он красив. Тёмные волосы с серебром у висков... Я знала каждый завиток. Когда-то любила гладить их перед сном, вдыхая запах его шампуня.

Кирилл сидел спиной, но я бы узнала его из тысячи. Двадцать лет брака выжигают силуэт мужчины в сетчатке навсегда.

А напротив...

Боже мой.

Ольга. Наша Оля. Операционная сестра. Всегда улыбчивая, готовая помочь, с ямочкой на подбородке и звонким смехом. И беременная. Очень, очень беременная.

Мир поплыл, как акварель под дождём. Звуки стихли, словно кто-то накрыл меня стеклянным колпаком. Кирилл что-то говорил Ольге, склонившись к ней, и она смеялась — звонко, беззаботно, запрокидывая голову. Как когда-то смеялась я, слушая его шутки про пациентов и коллег. Какая же я была дура. Слепая, наивная дура.

Её рука покоилась на округлившемся животе, а его — поверх её руки. Защитно. Нежно. Собственнически. Пальцы переплелись, и я увидела, как он большим пальцем поглаживает её кожу.

Нет. Этого не может быть. Не может.

— Влада, что с тобой? — голос Лены доносился словно из параллельной вселенной, сквозь вату. — Ты белая как мел.

Я не могла оторвать взгляд от этой картины. Кирилл поднёс к губам Ольги чашку, помог ей попить — движения были такими знакомыми, такими... интимными. Так он когда-то заботился обо мне, когда я носила Катю. Подносил стакан воды среди ночи, когда мучила изжога, гладил по спине, когда тошнило по утрам.

Память лихорадочно подбрасывала улики, как карты в руках шулера. Задержки на работе. «Новое оборудование нужно осваивать, Влад». Сложные операции. «Министерство требует отчёты, ты же понимаешь». Я верила каждому слову. Он же заведующий! На нём ответственность за всё и всех. А по вечерам приходил отстранённый, рассеянный, словно мысли его были где-то далеко. Я списывала всё на переутомление, варила ему травяной чай с мёдом, массировала плечи, чувствуя, как он напрягается под моими пальцами.

Господи, какая же я слепая. Какая наивная, доверчивая дура.

Ольга встала — медленно, осторожно, как встают женщины на большом сроке, придерживаясь за стол. Я увидела её профиль, и сердце ухнуло куда-то в пятки, оставив в груди зияющую пустоту. Живот был огромный — месяцев шесть, а то и семь. Может, больше. Кирилл заботливо помог ей надеть пальто — то самое бежевое, которое я видела в её шкафчике и думала, какое красивое. Поцеловал в щёку. Обычный поцелуй, но в нём была такая нежность, такая близость, что у меня перехватило дыхание.

Он гладил её живот. Мой муж. Отец моих детей. Гладил чужой живот с чужим ребёнком.

— Влада! — Лена схватила меня за руку, пальцы впились в запястье, как тиски. — Что происходит? Ты меня пугаешь!

Капучино остывал в чашке, молочная пенка покрылась плёнкой. А я? Я сижу здесь с подругой, которая не понимает, что мой мир только что рухнул. Рассыпался в прах, как карточный домик от лёгкого дуновения.

Я молчала, не в силах выдавить ни звука. Горло сдавило так, словно кто-то затянул петлю и медленно, методично душил. Кирилл и Ольга двинулись к выходу — он по-прежнему поддерживал её под локоть, она переступала осторожно, как все беременные на большом сроке.

Вдруг он обернулся. Словно почувствовал мой взгляд. Наши глаза встретились через толстое стекло.

Время рухнуло. Мир сжался до размеров этого проклятого взгляда — его испуганного, виноватого, пойманного. И моего — мёртвого.

Лицо Кирилла исказилось от ужаса. Он замер, как олень в свете фар, и я увидела знакомый нервный тик — дёргается щека. Всегда появлялся, когда он был напуган до смерти. Помню, как дёргалась, когда он первый раз делал операцию на открытом сердце. Когда рассказывал родителям о смерти их ребёнка. Когда просил у меня руки.

Он облизнул губы — эта привычка въелась в него намертво. Всегда так делал перед сложными разговорами. С главврачом о повышении. С родственниками умерших пациентов. Со мной... когда собирался сообщить что-то неприятное.

Ноги стали ватными, но я встала. Машинально бросила на стол смятые купюры — не считая, не глядя — и пошла к ним. Каждый шаг давался с трудом, словно я брела по дну океана в водолазном костюме. Сквозь толщу воды, сквозь оцепенение, сквозь обломки своей жизни.

Лена окликнула меня сзади, но я не обернулась. Не могла. Всё моё существо сфокусировалось на этих двух фигурах у выхода — на моём муже и его беременной любовнице.