Измена. Спасибо, что сделал меня сильнее

Глава 6.

В спальне воздух стал ядовитым. Смесь его одеколона и моих духов сплелась в удушающий коктейль прошлого, от которого я задыхалась. Каждый вдох обжигал лёгкие, словно я глотала битое стекло. Воздух загустел, превратился в липкую патоку, которая обволакивала кожу, не давая вдохнуть полной грудью.

Я переодевалась, как робот — каждое движение выверенное, автоматическое. Руки дрожали, когда я собирала волосы в строгий пучок, туго затягивая резинку, словно хотела причинить себе боль. Тональный крем ложился толстым слоем, маскируя красные разводы под глазами — предательские следы бессонной ночи, которые кричали о моём унижении. Тушь, помада — боевая раскраска для войны с собственной болью.

Кто эта женщина в зеркале? Откуда эти жёсткие линии вокруг рта, эти пустые глаза, словно из них выкачали всю жизнь?

Доктор Воскресенская. Успешный кардиохирург. Обманутая жена и несчастная мать. Три роли в одном теле.

Когда я спустилась, дети уже ушли в школу. В воздухе витал запах Катиных духов. Кирилл стоял в прихожей, держа мою сумку, как официант, подающий счёт.

— Влада, нам нужно поговорить. Сегодня вечером.

Его голос звучал осторожно, словно он боялся, что я взорвусь от одного неверного слова.

— О чём? — Я взяла сумку, стараясь не касаться его пальцев. Даже случайное прикосновение обжигало. — Ты уже всё сказал.

Что ещё можно сказать? Что он любит нас обеих? Что это не то, что я думаю?

— Я хочу, чтобы ты поняла...

— Я поняла. — Слова вылетали из меня, как пули. — Ты хочешь жить на два дома. Чтобы я закрыла глаза и делала вид, что всё в порядке. Хочешь и пирог съесть, и его сохранить.

Он поморщился, словно я ударила его по лицу.

— Не упрощай.

— А как ещё это назвать? — Я обернулась, и в груди что-то оборвалось — тонкая нить, что держала меня на плаву. — Кирилл, ты предлагаешь мне жить в унижении. Знать, что мой муж каждый день идёт к другой, гладит её живот с его ребёнком. Возвращается домой и целует меня на ночь губами, которые целовали её. Ты хочешь, чтобы я улыбалась твоим друзьям, которые наверняка уже всё знают? Натягивала маску счастливой жены, пока вся клиника сплетничала бы за моей спиной?

Представляю, как врачи и медсёстры шепчутся в ординаторской: «А ты видела, как Воскресенская побледнела, когда Катя прошла мимо?» «Говорят, она даже не знала...» «Бедная...»

Лицо его приобрело цвет больничной простыни.

— Никто ничего не знает...

— Уверена, что все уже знают, Кирилл. — Я засмеялась. — В нашей клинике невозможно скрыть беременную любовницу. Особенно если она там работает. Особенно если она каждое утро светится от счастья, а жена заведующего вдруг стала ходить с лицом, как после химиотерапии.

Он сжал кулаки, и я увидела, как дрогнули мышцы на его скулах. Впервые за все эти дни он выглядел не жалким.

— Влада, я не хотел, чтобы так получилось...

— Но так уже получилось. И теперь ты хочешь, чтобы я жила в этом аду и ещё благодарила тебя, что ты не ушёл совсем.

Как он смеет? Как смеет предлагать мне крохи с барского стола? Половину мужа, половину жизни, половину счастья?

— Я не могу так жить, — слова выскользнули, словно последний вздох утопающего. — И не буду.

Кирилл замер. Тень пробежала по его лицу — быстрая, как крыло летучей мыши. Я видела, что он понял: игра пошла не по его правилам. Больше не будет слёз, разговоров, угроз. Я сделала выбор.

И впервые за долгое время почувствовала, что могу дышать.

— Что ты имеешь в виду?

Голос его дрогнул. Я смотрела на него и думала: когда он успел стать таким чужим? Когда его глаза — эти серые омуты, в которых я тонула двадцать лет — превратились в два мутных стёклышка на незнакомом лице? Когда руки, которые знали каждый изгиб моего тела, стали просто придатками к телу предателя?

— Я подаю на развод.

Слова упали между нами, как гильотина. Тишина растеклась по дому, просочилась в щели паркета. Кирилл шагнул ко мне, и я увидела, как паника расползается по его лицу — медленно, как чернильное пятно по промокашке.

— Влада, не делай глупостей. Подумай о детях!

Дети. Удобная карта, которую мужчины выкладывают, когда больше нечем крыть.

— Я только о них и думаю. — Слова жгли горло, как кипяток. — Они не должны расти в доме, где родители ненавидят друг друга.

— Я тебя не ненавижу!

— А я тебя — да. — Слова вырвались сами собой, и я поняла, что это правда. Облегчение было мгновенным и болезненным, как вскрытие нарыва. — Я ненавижу тебя за то, что ты превратил нашу жизнь в дешёвую мелодраму. За то, что заставил меня чувствовать себя последней дурой, двадцать лет жившей в розовых очках. За то, что лишил меня права выбора, поставив перед фактом, как перед стенкой.

Ненависть жила во мне, свернувшись раскалённым клубком в груди. Тёплая, почти уютная. Она грела лучше любви — любовь требовала отдачи, жертв, компромиссов, а ненависть только брала, росла, крепла.

— У тебя есть выбор. — Голос его стал тонким. — Мы можем всё исправить.