Измена. Спасибо, что сделал меня сильнее

Глава 8.

Домой я вернулась около семи, когда за окнами уже сгущались первые сумерки. В квартире жила своя жизнь — слышались приглушённые детские голоса из комнат, шуршание тетрадных страниц, скрип стульев. Звуки обычного вечера в обычной семье. Да только семьи больше не было. Она рассыпалась, как карточный домик от одного неосторожного движения.

Кирилл сидел на кухне с чашкой чая в руках. Спина идеально прямая, плечи каменные от напряжения. Он не поднял глаз, когда я появилась в дверном проёме.

Воздух между нами стал плотным, как перед грозой.

— Ну? — бросил он в пространство, не глядя на меня.

— Что «ну»? — Я прислонилась к косяку, чувствуя, как ноги превращаются в вату.

— Расскажешь, ты была? — Наконец поднял глаза.

— У юриста.

Пауза. Тиканье часов на стене стало оглушительным.

— И что он сказал?

Усталость навалилась тяжёлой шубой. Не та, что проходит после сна. Душевная.

— Что у меня есть все основания для развода, — произнесла я медленно. — Измена, беременная любовница… Железный аргумент в суде.

Кирилл поставил чашку на стол так резко, что фарфор звякнул. Чай расплескался золотистыми каплями по белой скатерти.

— Влада, одумайся, — голос его дрогнул. — Ты разрушаешь семью из-за минутной слабости.

Минутной слабости… Эти слова хлестнули сильнее пощёчины. Что-то лопнуло внутри, как перетянутая струна. Я рассмеялась — смех получился истеричным, режущим.

— Минутной? Сколько длится твоя минутная слабость, Кирилл? Год? Два?

Он молчал, и это молчание кричало громче любых признаний. В висках стучала кровь. Дети за стеной что-то обсуждали.

— Мы с детьми переедем, — сказала я, и голос прозвучал на удивление твёрдо.

— Я тебе не позволю!

Кирилл вскочил так резко, что опрокинул стул. Тот упал с глухим стуком. Лицо его исказилось от ярости — скулы заострились, губы побелели. Вены на шее вздулись, как верёвки.

— Позволишь, — ответила я спокойно. — Юрист объяснил мне мои права очень подробно. Очень... детально.

— Ты не заберёшь у меня детей! — Он шагнул ко мне, и я увидела в его глазах что-то дикое, загнанное. — Я их отец!

И что с того? Быть отцом мало. Нужно им оставаться.

Но я молчала, глядя на этого чужого мужчину в знакомом теле. За окном включились фонари, и жёлтый свет лёг на его лицо неровными пятнами. Он казался актёром в провинциальном театре — слишком много жестикуляции, слишком крикливые интонации.

А где-то в другом конце города его любовница гладила свой округлившийся живот и, возможно, выбирала имя для его ребёнка.

— Отец, который заводит детей на стороне, — я говорила тихо. — Отец, который разрушил их мир ради собственной прихоти.

— Я не разрушал семью! Я хочу сохранить! — Голос его дрожал.

— Сохранить? — Я шагнула к нему, и он отступил. Спиной упёрся в холодильник, и металл противно скрипнул. — Ты хочешь сохранить удобную схему. Жена дома готовит борщи и стирает носки — любовница на стороне дарит страсть и восхищение. Дети, которые считают тебя героем, и женщина, которая боготворит тебя.

— Ты не понимаешь...

— Понимаю лучше, чем ты думаешь.

Я подошла ближе. Видела, как дрожат его руки, как бегают глаза. Видела пот на лбу, хотя в кухне было прохладно от открытой форточки.

— Я понимаю, что ты законченный эгоист. Что ты думаешь только о своих потребностях. Что тебе плевать на мои чувства, на психику детей, на то, что будет с нами.

— Это не так! — Он попытался выпрямиться, изобразить праведный гнев, но получилось жалко.

Тишина взорвалась тиканьем часов. Затем я произнесла:

— Тогда выбирай. Мы или она. Здесь и сейчас.

Кирилл замер. Буквально окаменел, как персонаж из сказки про злую колдунью. В его глазах я увидела панику — дикую, животную. Растерянность человека, который привык, что все проблемы решаются сами собой, если их достаточно долго игнорировать. И понимание того, что игра окончена. Что жонглировать жизнями больше не получится.

— Я не могу выбирать, — прошептал он. — Ольга беременна.

Эти слова повисли в воздухе. Я закрыла глаза и увидела — нет, не увидела, а почувствовала всем телом — как он с ней. Как гладит её округлившийся живот, как шепчет ей на ухо те же клятвы, что когда-то давал мне под звёздами. Как покупает детские вещи, выбирает имена, строит планы.

А я что? Я старая мебель, которую жалко выбросить, но и места для неё уже нет.

— Значит, ты уже выбрал, — сказала я, открывая глаза. Мир стал чётче, словно кто-то протёр стёкла очков. — Просто не хватает мужества это признать.

Кирилл рухнул на стул. Лицо его осунулось, постарело на десять лет за эти несколько минут. Морщины углубились, щёки ввалились. Он стал похож на своего отца в последние годы жизни.

— Влада, я не хотел, чтобы так получилось, — пробормотал он, уткнувшись взглядом в клетчатую скатерть.