Измена. Спасибо, что сделал меня сильнее

Глава 9.

Неделя пронеслась в бешеном ритме работы. Руки помнили каждое движение, а голова планировала побег. Да, именно так. Оставаться в доме стало невыносимо. Каждый предмет кричал о том, чего больше не существовало. Это словно дышать через мокрую тряпку.

Кирилл ходил вокруг меня, словно привидение — осторожно, бесшумно, боясь вызвать мою ярость. Когда он пытался заговорить, я чувствовала, как внутри меня что-то сжимается в тугой узел. Я отстранялась, словно он был заражён чумой. А может, так и было. Чумой предательства, разъедающей всё, к чему он прикасался.

— Влада, давай поговорим, как взрослые люди, — бормотал он, наблюдая, как я укладываю детские вещи в чемодан. — Ты же умная женщина...

Умная. Вот именно поэтому и собираю чемоданы. Умная женщина не остаётся в доме, где стены пропитаны ложью.

Заявление об увольнении лежало в столе. Завтра подам. Главврач будет в шоке — клиника не может себе позволить потерять кардиохирурга. Но я больше не могла жить в этом городе. Здесь каждая вещь напоминала о совместных моментах, которые теперь казались фальшивыми.

Дети, если и чувствовали неладное, то молчали. Катя учила уроки, Марк строил из «Лего» очередной космический корабль. Его маленькие пальцы ловко соединяли детали, создавая что-то цельное из хаоса. Если бы так просто было починить семью...

В пятницу вечером я собрала их в гостиной. Кирилл уехал — то ли в командировку, то ли к своей Ольге. Мне было плевать. Он уже стал призраком в собственном доме.

— Мам, а зачем чемоданы? — Марк первым заметил багаж в прихожей. Мой сын всегда был внимательным — улавливал детали, которые взрослые предпочитали не замечать.

— Садитесь, — я кивнула на диван. — Нам нужно поговорить.

Катя оторвалась от телефона и нахмурилась. В её глазах мелькнула тревога.

— Мы уезжаем, — сказала я без прелюдий. — Завтра утром.

— Куда?! — Катя подскочила, словно её ошпарили кипятком. — Мама, у меня контрольная скоро! Я не могу никуда ехать!

— Мы поживём в другом месте. Временно.

«Временно» — это слово повисло в воздухе, как ложь. Мы обе знали, что ничего временного в этом решении нет.

— А где папа? — Марк сжал космический корабль.

Вот он, самый страшный вопрос. К нему я готовилась всю неделю, репетируя свой монолог перед зеркалом в ванной.

— Папа останется здесь. Нам нужно... — я запнулась, подбирая слова. — Пожить отдельно.

— Вы разводитесь? — Катя произнесла это слово, как диагноз. Чётко, без дрожи в голосе, но я видела — её пальцы впились в подоконник.

— Я не знаю, — честность обжигала изнутри. — Возможно.

Марк заплакал. Тихо, без всхлипов — слёзы просто текли по щекам, а он даже не пытался их стереть. Просто сидел с кораблём в руках и плакал, словно оплакивал собственное детство. Катя рванула к окну, прижалась лбом к холодному стеклу.

— Это несправедливо! — её голос дрожал от ярости, пылающей в ней, как костёр. — Ты не имеешь права разрушать нашу семью!

«Не я её разрушала», — хотелось крикнуть. Хотелось швырнуть в стену всё, что попадётся под руку, разбить эту тишину вдребезги. Но дети не должны знать правду. Не сейчас.

— Катя, я понимаю...

— Ты ничего не понимаешь! — она развернулась, в её глазах полыхал огонь. Моя ярость, переданная по наследству, как цвет глаз или форма носа. — Ты думаешь только о себе! А как же мы? Как же школа, друзья?

Каждое слово било по лицу.

— Вы пойдёте в новую школу. Найдёте новых друзей.

— Я не хочу новых! — её голос взлетел до крика. — Мне нужны мои! Мне нужна моя жизнь!

Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. Звук разлетелся по квартире, как осколки разбитого зеркала. В воздухе повисла тишина — густая, липкая, пропитанная болью.

Марк смотрел на меня глазами раненого оленёнка. Огромными, тёмными, полными непонимания и боли, что хотелось провалиться сквозь землю.

— Мам, а мы вернёмся?

— Не знаю, солнышко.

Ложь. Я знала. Мы не вернёмся. Никогда. Но как объяснить это сыну?

— А папа будет нас навещать?

— Конечно, будет.

Ещё одна ложь. Я не знала, захочет ли Кирилл отрываться от своей новой жизни. От своей Ольги с её упругой кожей и наивными глазками, которые смотрят на него, как на героя, а не на предателя.

Ночью я не спала. Я лежала в постели, которая вдруг стала огромной, как футбольное поле, и слушала, как Катя плачет за стеной. Тихо, в подушку, думая, что я не слышу. Но я слышала каждый всхлип, каждый сдавленный стон. Звуки проникали сквозь стены, сквозь кожу, прямо в сердце, и выворачивали его наизнанку.

Может, я действительно эгоистка? Может, стоило смириться ради детей? Но тогда что останется от меня? Пустая оболочка в белом халате, которая режет чужие сердца, потому что своё уже мертво? Женщина, которая улыбается мужу за завтраком и мечтает, чтобы он подавился кофе?

Нет. Дети должны видеть сильную мать. Даже если сейчас эта сила выглядит как жестокость. Даже если сейчас они смотрят на меня, как на палача.