Измена. Я всё равно тебя верну

Глава 18

В кабинете травматолога пахнет антисептиком, стоит тишина, только где-то в соседней комнате шипит аппарат для стерилизации. Мы с Любой сидим вдвоем на кушетке, Артема я сюда не пустила. Он там, в коридоре, ходит кругами, а я даже смотреть на него не хочу.

Любе наложили гипсовую повязку. Врач говорит, что у нее вывих плеча, но всё вправили успешно. Теперь рука зафиксирована до локтя.

Врач, мужчина лет сорока, хорошо ладит с детьми, так что Люба даже храбрится сквозь слезы, когда он пытается ее подбодрить.

– Теперь только покой и никаких нагрузок, – говорит он мне рекомендации. – Купать аккуратно, не мочить гипс. Сон только на спине или на здоровом боку. Через три недели контрольный снимок. Боль если будет – можно дать обезболивающие, список я вам напишу в выписке. И обязательно наблюдение у травматолога.

– А через сколько времени можно будет снять гипс? – задаю я вопрос, который волнует и Любушку. Ее личико всё красное от криков и слез, и я поправляю ей мокрые волосенки на лбу, поглаживая ее нежную кожу.

Сердце до сих пор кровью обливается, когда я вспоминаю, как плачевно она выглядела с вывихом в столовой. Лежа на холодном полу, вся бледная, молчаливая, она меня так сильно напугала, что я даже грешным делом подумала, что я совсем ее потеряла.

Только мать поймет такие страхи, ведь каждый любит собственное дитя так сильно, что с удовольствием забрал бы себе все невзгоды и болезни своего ребенка.

– Так как это не перелом, то нужно будет провести осмотр через недельку, и если всё будет хорошо, то гипс снимем. Но давайте не будем забегать вперед и предварительно поставим срок три недели, – вежливо отвечает врач, а у меня глаза суетливо бегают, так что я никак не могу запомнить имя, написанное на бейдже.

Пока он распечатывает мед.заключение, я касаюсь спинки дочери и осторожно поглаживаю, чтобы не потревожить поврежденное плечо.

Она всхлипывает, глаза у нее по-прежнему мокрые, но выглядит уже не такой испуганной, как в начале. Все-таки врач тоже имеет значение. Этот достаточно спокойный и не нагнетает, доброжелателен, от него веет уверенностью и профессионализмом. Даже я успокаиваюсь и больше не излучаю тревогу, которая и передается обычно от матери ребенку, делая его нервным и испуганным.

– Болит, моя хорошая? – спрашиваю я с сочувствием, опускаясь перед ней на корточки.

Целую ее коленку и едва не жмурюсь от облегчения, что наконец она рядом со мной. Что не у какой-то посторонней женщины, которая причинила ей вред, а рядом со мной.

– Немножко, – скрывая боль, храбро отвечает на мой вопрос в это время дочурка.

– Скоро пройдет, девочка моя. Гипс разрисуем фломастерами, сделаем красивый-красивый. Хочешь, единорога нарисуем?

Она всхлипывает и, кажется, впервые с самого утра улыбается.

– А можно радугу? – с надеждой в голосе спрашивает она.

– Можно хоть десять радуг. – отвечаю я. – И знаешь, что еще? В садик пока ходить не надо. Пока гипс не снимут.

– Правда?

Она воодушевляется, а я едва не смеюсь в голос. Ох уж эти детки.

– Правда. Будешь дома мультики смотреть, много спать, кушать блинчики с вареньем. Всё, как ты любишь, солнышко.

– А папа?

Несмотря на настороженность, которая проступает на ее лице, в глубине ее глаз я вижу надежду. Она всё равно любит отца и хочет его видеть, а вот я опускаю голову и сжимаю челюсти, старательно скрывая от нее свой злой взгляд и злостный оскал.

– А папа… Папа работает, солнышко, так что мы пока поживем в другом месте.

– В другом? – испуганно спрашивает она, и я стараюсь ее успокоить.

Корю себя за обман, но не знаю, как поступить по-другому.

– В нашем доме будут делать ремонт, так что мы немного покочуем. Это будет наше маленькое приключение, правда здорово?

Дочка расслабляется, не услышав страшного слова развод, которым запугала ее свекровь, и улыбается, вот только вскоре шмыгает носом и косится на дверь. Ее улыбка сходит на нет.

– А та злая тетя ушла? Ты больше не отдашь меня ей?

Я чувствую, как меня пробивает волной злости. Аж грудная клетка сжимается и легкие горят, когда я задерживаю дыхание, не в силах от гнева сделать ни единого глотка воздуха.

– Я никогда никому тебя не отдам, жизнь моя, как ты могла такое подумать? Эта тетя – папина сотрудница, мы не знали, что она такая злая.

Я бы могла сейчас потопить мужа и сказать, что это он во всем виноват, но я мать и не могу корежить психику ребенку. В первую очередь, несмотря на желание отомстить, я обязана думать о ней.

– Ту злую тетю скоро арестует полиция, – тихо говорю ей. – Так что не переживай, малышка моя, тебя она больше не тронет. Я обещаю.

Люба дрожит, вспоминая случившемся. Ее пальчики сжимаются у меня в руке, и внутри меня всё просто адски кипит.

В этот момент я так сильно ненавижу Артема, что едва не полыхаю от этой ненависти.

Когда мы с дочкой выходим в коридор, муж вскакивает со скамьи и кидается к нам, но Люба неожиданно прячется за меня. Даже меня это удивляет. Неужели хоть и любит, но боится его теперь?

– Что ты ей наговорила?! – зло шипит Артем, решив, что это я виновата. Во взгляде его хоть и плещется вина, но теперь разгорается и злость.

– Мама, пусть папа уйдет, — шепчет дрожащим голосом Люба и вздрагивает от его грубого тона.

Артем сжимает челюсти, уже хочет подлететь ко мне, но видит, что дочь боится, поэтому делает шаг назад. И я выдыхаю с облегчением, что он не собирается устраивать скандал при ней.

– Люба, сходи к автомату с шоколадками, нам с твоей мамой поговорить надо, – ласково шепчет Артем и достает купюру из портмоне. Протягивает ее дочке, но она качает головой. Не хочет к нему подходить и вопросительно смотрит на меня. По глазам вижу, что против сладкого прямо сейчас она ничего не имеет против.

У меня нет желания разговаривать с мужем, но нам еще нужно дождаться полицию, поэтому резко забираю деньги у мужа и отхожу с дочкой к автомату. Покупаю ей шоколадку с соком, усаживаю на скамейку, чтобы была в зоне видимости, а затем нехотя возвращаюсь к мужу, который стоит на том же самом месте, как изваяние.