Как-то раз под Новый год девушки гадали.

13

Вика

Мне казалось, что едва я переступлю порог комнаты и силы окончательно покинут меня. Повинуясь этой иллюзии, я упала на кровать поверх покрывала, не раздеваясь, и закрыла глаза в тщетной попытке забыться сном без сновидений. 

Было не поздно. Сумерки обволакивали дом и парк уютной тёмно-синей шалью. Цикады уже затянули свои песни. Вечер был чудесен. И только острое щемящее ощущение, что я самозванка и мне здесь не место, сковывало по рукам и ногам, заставляя впасть в анабиоз.

Не знаю, сколько я так пролежала, то открывая, то закрывая глаза, прислушиваясь к приглушённому гомону голосов, вглядываясь в смутные очертания погружаемых в темноту предметов. Наверное, я всё-таки задремала, и потому громкий стук в дверь меня напугал, заставил подскочить и броситься к дверям, судорожно шаря по стене в поисках выключателя.

Пока я пыталась проморгаться от яркого света, в комнату вплыла Оливия. Её скромный вид, почтительный реверанс и тихий голос не ввели меня в заблуждение: девушке не удалось скрыть торжествующий блеск в глазах, когда она сообщила, что тётушка желает видеть меня незамедлительно.

Кое-как оправив платье, - кроме самоуспокоения, другого эффекта это дать не могло - я поспешила за горничной. В мыслях царил кавардак, и мне было с ними не совладать. Где-то в глубине души я верила, что моего искреннего "это всё чушь" хватит, чтобы разрешить досадное недоразумение. Вот только моя интуиция настойчиво шептала, что всё плохо, а будет ещё хуже.

Хорошо, что меня сопровождала Оливия: как бы я объяснила, что не могу найти комнату, расположенную через две двери от моей? Горничная удалилась, а я осталась собираться с мыслями под той самой дверью, где несколько часов назад подслушала разговор тётушки с человеком, клянчившим у неё денег на погашение долга. Неприятное воспоминание о мутном разговоре уверенности мне не прибавило. Но я строго шикнула на свои страхи: да, ситуация щекотливая, но абсурдная и в чём-то (как мне хотелось в это верить!) смешная. Мне предстоит убеждать тётку (которой я ни разу не племянница) в том, что я не беременна (для чего и предпосылок-то никаких нет и не было). 

Марианна стояла у окна и на моё появление в комнате никак не отреагировала. Я, в свою очередь, не спешила привлекать её внимание. Небольшое помещение, в котором я оказалась, - этакие личные покои, маленькая гостиная, откуда, по всей вероятности, можно было пройти в спальню - хотелось назвать старинным словом будуар. Тёмно-красный бархат, которым обиты стены, золочёные плинтуса, лепнина на потолке, роскошные чёрные кресла, занимавшие почти всё пространство комнаты, старинные, потемневшие от времени картины... Красиво? Да. Эффектно? Ещё как. Но у меня не укладывалось в голове, как можно изо дня в день искать отдыха и уединения в комнате с таким монументальным, давящим интерьером: мне было тяжело и неуютно здесь находиться. 

Из задумчивости меня вывела... оплеуха! Неожиданный и болезненный удар обжёг лицо, голова мотнулась в сторону, но тёткины пальцы с силой впились в мой подбородок, вынуждая поднять на неё глаза.

- Тварь! - прошипела Марианна. - Завтра я сама отвезу тебя к врачу, чтобы избавить от ублюдка.

Я хотела возразить, оправдаться, но новая пощёчина и вкус крови, сочившейся из разбитой губы, заставил меня умолкнуть.

- Убирайся прочь, пока я тебя не придушила!

Безумный блеск в глазах Марианны не позволил мне усомниться в её словах. Назад бежала со всех ног, молясь, чтобы никто не попался мне на пути, не увидел размазанной по подбородку крови и красного отпечатка чужой ладони. И лишь оказавшись в своей комнате, я дала волю слезам.

Кажется, я только сейчас до конца осознала, что застряла навсегда в незнакомом мире, вынужденная играть чужую роль, постоянно нарушая никем не объяснённые правила игры.

Я была даже благодарна Марианне. Её пощёчина меня отрезвила и привела в чувство. А то поманили тихоню Вику смазливыми мужиками и позолотой на заднем фоне - сразу о доме позабыла, о матери, о напуганных моим исчезновением подругах.

Мама... Иногда мне казалось, что она совсем меня не любит, что само моё существование для неё болезненный живой укор, напоминание о неудавшемся раннем браке, о родах в восемнадцать лет, о загубленной молодости. Пока её подруги бегали на свидания, ходили на танцы и в кино, она должна была в одиночку растить ребёнка (без памперсов и стиральной машины), выкручиваться, считая каждую копейку и берясь за любую подработку. Мама отказалась от личной жизни, и часто повторяла, что сделала это только ради меня: не хотела, чтобы посторонний человек читал мне нотации, делал замечания и лез в мои дела. Мама жила мной, моими успехами и неудачами. Как же она будет жить теперь?

Я закрыла глаза и увидела нашу квартиру. Не представила, а именно увидела. Обвела растерянным взглядом большую комнату и только потом заметила маму, сиротливо съёжившуюся на краю дивана.

Темно. Но настольная лампа в углу не даёт комнате окончательно погрузиться во мрак. А свет фар от проезжающих мимо нашего дома машин рождает причудливые полосы на потолке. Мама не спит, лежит полностью одетая и сжимает в руке телефон, каждые полминуты снимает блокировку и смотрит на мою фотографию на заставке, пока экран не погаснет.

- Мама! - зову я её, хотя знаю, что это бесполезно.