Как-то раз под Новый год девушки гадали.

14

Таня

Наш разговор напоминал шахматный поединок первой половины XIX века - до того, как были изобретены шахматные часы. Как некоторые противники, разделённые доской, изматывали друг друга, "думая" над каждым ходом несколько часов кряду (кстати, на первом в истории международном турнире одна из партий закончилась ничьей по причине того, что оба противника просто-напросто заснули), так и мы плели словесное кружево, изгалялись в изящности и остроумии, "прощупывали почву", но не спешили делиться имеющейся информацией. Собственно говоря, мне и рассказывать-то было нечего, а мои собеседники предпочитали задавать вопросы, а не отвечать на них. И пусть мужчины были весьма любезны, я подозревала, что их вежливость и деликатность — это всего лишь попытка завербовать "глаза и уши" в стане врага. К сожалению, если малознакомые люди, особенно из тех, кто выше вас по положению, начинают с вами расшаркиваться, это означает лишь то, что они нашли вам применение в своей игре. Грустно было осознавать, что, если бы не острая необходимость, со мной сейчас говорили совсем другим тоном, да и смысл речи сводился бы к "принеси-подай-унеси". И это в лучшем случае! В худшем, мне бы просто задрали юбку без лишних разглагольствований. На душе стало совсем паршиво, и я, скомкано попрощавшись, отправилась спать.

Решительно распахнув дверцы шкафа, я обнаружила в нём два серых потрёпанных жизнью и частыми стирками платья и ночную рубашку: длинную, широкую, с высоким воротничком и уродливым жабо, переводящим все догадки о наличии у меня шеи в разряд нелепейших фантазий. Бросив последний придирчивый взгляд на своё отражение в зеркале, я приказала себе перестать сожалеть о том, чему должна радоваться: сейчас не место и не время выглядеть коварной соблазнительницей. И если я в нижнем белье буду казаться более одетой, чем в повседневном платье, это скорее плюс, чем минус, и уж точно не повод для ропота.

Усевшись на кровать, я уставилась на свечу гипнотизирующим, полубезумным взглядом. Никогда не боялась темноты! Наверное, я была неправильным ребёнком, но у меня под кроватью и в шкафу не заводились монстры, я спокойно засыпала в полной темноте без ночников и светильников. Не реагировала на шорохи, не вздрагивала, расслышав скрип или треск неизвестного происхождения, не забивалась под одеяло, спасаясь от невнятной тени в углу.

Если я в три-четыре года являла образец здравомыслия, то в двадцать два и подавно не собираюсь идти на поводу у расшатанных нервов! Решив так, я с самым воинственным видом задула свечу и забралась под одеяло. И вот они пришли... Все те скрипы, тени и шорохи, страх перед которыми человек обычно перерастает вместе с окончанием начальной школы. Растаяв во мраке, очертания комнаты исказились до неузнаваемости, выбрались за границы разумного, видимого мира, становясь частью многоликого тёмного пространства, откуда приходят к нам самые пугающие и кошмарные сны. Рационалист до мозга костей, я повторяла себе, что в комнате я одна, дверь заперта, а верить в потусторонние силы не стоит без доказательств - да и с ними, пожалуй, тоже. И всё равно никак не могла отделаться от ощущения, что за мной кто-то наблюдает. Всем телом ощущала пристальный, жестокий, оценивающий взгляд. И боялась закрыть глаза, продолжая безуспешно вглядываться в темноту. Пустые необоснованные страхи! Я пыталась убедить себя, что это естественная реакция на чужой мир, обилие новой информации, скрытые угрозы и враждебное окружение... 

В самом деле! Плотные тучи, скрывшие луну и звёзды, старый дом со скрипучими половицами и несмазанными дверными петлями, голые, лишённые отделки стены, в которых может просторно гулять эхо, многократно усиливая и умножая каждый звук... Всё это может помочь несчастному с повреждённым умом преодолеть последние полшага, отделяющие его от психбольницы, но я всегда верила в собственное здравомыслие. Верила и всё равно схватившись за спички (здесь они были длиннее и толще привычных мне земных), дрожащей рукой зажгла свечу.

Комната снова стала обычной бедняцкой коморкой. И я, с облегчением выдохнув, громко сказала вслух: "Здесь никого нет, и бояться мне нечего!"

Свечу задувать не стала. Оставила на столике у кровати, но отвернулась от неё к стене, чтобы свет не мешал спать. Закрыла глаза и... услышала негромкий, но властный голос, в котором звучала сталь и замогильный холод: "Не смей мне мешать! Если хочешь жить..."

Как ни странно, но я даже с облегчением восприняла это, как доказательство того, что для моих страхов существует реальная причина, что я не схожу с ума, не впадаю в затяжную истерику. Я не стала вскакивать, бежать сломя голову, поднимать на ноги обитателей дома. Смысл? От перемены мест и комнат древнее зло никуда не денется. Выбор, по сути, невелик: бежать или остаться, покинуть дом или смириться с недобрыми чудесами, которые в нём происходят. Если бежать, то покинуть этот город и пойти по свету в поисках лучшей доли. Боюсь только, дорога из жёлтого кирпича с обязательным призом в конце пройденного квеста мне не светит. Пешее путешествие в одиночку через рощи, чащи, дубравы и постоялые дворы, скорее всего, окончится быстро и плачевно. Остаться? А что дальше? Погибнуть быстро и глупо? Или медленно, мучительно и... всё равно глупо? Н-да. Есть, конечно, вариант: не трогай, деточка, разбуженное дедушкой зло - и оно тебя (из уважения к деду) не тронет. Нездоровой тяги к подвигам я в себе никогда не ощущала. Свою шкурку ценила и отправляться в мир иной раньше времени не планировала. На этой мысли меня разобрал смех, плавно переходящий в затяжную истерику. Со слезами на глазах я и уснула, так и не придя ни к какому логическому выводу.