Как-то раз под Новый год девушки гадали.

16

Вика

Если бы не Алекс, появившийся как нельзя кстати, вполне возможно, всё закончилось бы линчеванием. По крайней мере, папаша Виктуанетты был близок к тому, чтобы разорвать меня на клочки и развеять по ветру! Нехорошо, наверное, так думать, но меня не отпускало ощущение, что мужчина переигрывает: его горе выглядело неестественным, шаблонным, показным. Он то завывал, то заламывал руки, то кричал, что его падчерица, то есть я, всегда была чудовищем и что он неоднократно предупреждал Марианну, что, подписывая завещание в мою пользу, она тем самым подписывает себе смертный приговор. Димий смотрел на меня с непередаваемым ужасом, словно я у него на глазах обзавелась рогами и покрылась шерстью. Горничные Оливия и Маргарита, а также экономка Марта заливались слезами. Фридрих бросал на всех взгляды потерявшегося ребёнка и без конца что-то бормотал про их с Марианной творческий союз, основанный на любви к живописи, и свои мечты о свадьбе.

Из нас из всех только Алекс не утратил здравомыслия. Стараясь ничего не касаться в комнате, он склонился над телом и убедился, что тётушка мертва. Отогнал всех от порога комнаты и, взяв у экономки ключи, запер дверь до приезда полиции. Осадил моего отчима и пообещал, если тот не перестанет сыпать обвинениями, подать на него в суд за клевету. Буквально дотащил моё с трудом перебиравшее ногами тельце до кухни и оставил под присмотром повара пить кофе и собираться с мыслями.

- Ты веришь, что это не я? - спросила севшим от волнения голосом.

- Тебе незачем. Кажется, это называется "отсутствие мотива преступления, - он ободряюще улыбнулся и чмокнул меня в макушку. - Всё будет хорошо.

Оставшись на кухне одна, - повар не в счёт, мужчина деликатно возился с кастрюлями и не бросал на меня любопытствующие взгляды, за что я была ему крайне благодарна, - я пила кофе, делая механические глотки и совершенно не чувствуя вкуса, и переваривала слова Алекса. Отсутствие мотива? Ну-ну. Как только полиция, а заодно и все окружающие услышат сплетню о моей беременности и о нашей с Марианной ссоре, мотив искать не придётся. И пусть я буду всё отрицать - кто поверит? Существует ли здесь УЗИ? А если нет, как я могу доказать, что не ношу под сердцем ребёнка? Дождусь ближайших месячных и гордо буду демонстрировать всем желающим? Прямо на себе, чтобы никто не заподозрил в подлоге! Меня пробрал нервный смех. А повар, выудив откуда-то пару эклеров, сунул мне их под нос, прошептав что-то вроде "бедная девочка". Благодарно кивнула и, расковыряв пирожное, попыталась его в себя впихнуть. Не получалось. Оставила пустые попытки, испугавшись, что мой организм в отместку выдаст то, что можно будет истолковать, как токсикоз на ранних сроках беременности.

Наконец приехала полиция. Вид Джима Баррета, мальчишки-инспектора, - молоденького, взлохмаченного, чем-то напоминавшего безпризорника, - не внушал оптимизма. Его помощник, грузный мужчина в годах, в чьём взгляде отчётливо читалось осуждение, адресованное всем, кому повезло в жизни больше, чем ему (особенно это касалось богатых бездельников), также не вызывал у меня положительных эмоций.

- Простите, инспектор, сколько вам лет? - бесцеремонно спросил Алекс, даже не пытаясь казаться вежливым.

- Двадцать восемь, - спокойно отозвался господин Баррет, безропотно принимая тот факт, что ему здесь не рады.

- Мало кто становится инспектором в ваши годы, - заметил Алекс.

- Вы правы, господин Виль, - инспектор чуть заметно улыбнулся, словно его позабавила сама необходимость оправдываться. - Дело в том, что полгода назад мне удалось втереться в ряды наркоторговцев, на след которых полиция безуспешно пыталась выйти в течение ряда лет, и организовать взятие банды с поличным. Я был тяжело ранен, и до сих пор не понимаю, каким образом вообще остался жив. Впрочем, это уже из области чудес. А когда наконец покинул стены больницы, оказалось, что меня ждёт правительственная награда и резкое повышение по службе.

Инспектор говорил отстранённо, словно речь шла о ком-то другом, в его голосе не было ни гордости и хвастовства, ни смущения и желания замять разговор. Не знаю, как остальные, но я прониклась к господину Баррету невольным уважением. На какое-то время мне даже показалось, что стоит только поведать ему обо всех событиях дня минувшего - за исключением, разумеется, перемещений между мирами - и он поверит в мою невиновность. Наивно, конечно...

Инспектор расположился в угловом кабинете на первом этаже. Две стены занимали окна от пола до потолка, но растущий снаружи густой плющ делал эту комнату прохладной, тёмной и таинственной. На допрос нас вызывали по очереди.

Природа щедро наделила господина Баррета даром эмпатии. Он умел слушать, не пытался запутать или подловить собеседника, почти не задавал вопросов, лишь ненавязчиво направлял разговор в нужное ему русло... А может быть, это всё мои растрёпанные нервы и острое желание на кого-то опереться? И тем неожиданнее было для меня увидеть в его руках браслет, подаренный мне накануне Алексом.

- Вам знакома эта вещь?

- Д-да, это мой браслет, - отозвалась я, бросая на мужчину недоумённый взгляд.

- Мы нашли его на полу, на пороге между будуаром и спальней госпожи Дэрилл. Когда вы могли его там обронить?

Я смотрела на украшение с таким ужасом, словно ожидая, что змейка вот-вот оживёт и бросится на меня. Дело в том, что я не только помнила, как сняла браслет на ночь. Когда меня разбудил шум, я не сразу покинула уютное гнёздышко из пары одеял, в которые умудрилась замотаться, как в кокон, но пару минут, борясь со сном и нежеланием попадаться тётушке на глаза, ошалело вертела головой по сторонам. И видела браслет! Он лежал на прикроватной тумбочке, когда я покидала свою комнату. Но это значит, что в комнате Марианны он появился уже после того, как двери в неё были заперты...