Канун Смены лет. Чудовище Чернолесья

2

Я устало прислоняю лоб к деревянной панели. Доносящиеся снаружи рулады заливистого храпа сперва пугали, но постепенно мерный, басовитый ритм нагоняет сон. И да, страж выбрал местечко возле моего убежища, чтобы прикорнуть на досуге. Большого невезения и представить нельзя!

Так проходит, уж не знаю, сколько времени, но тут слышатся шаги. Я припадаю глазом к заветной щели. Из кухни появляется Радмила. Моя нянюшка несет в руках чашку с дымящимся напитком.

Заметив, что солдат спит, она нарочно стучит кулаком о стену. Тот немедленно встрепенулся, закряхтел со сна недовольно.

— Тебе чего, старая? Беги лучше. Барон вряд ли будет милостив, коли девицу свою не найдет.

— Бегу, голубчик, бегу. А ты вот отвара травяного выпей. Пить‑то небось хочешь? Хороший сбор, господа мои пьют.

— Чай, отрава? — сомневается солдатик. Однако чашку берет и осторожно принюхивается к содержимому. Грозит: — Прибью, старая!

— Что ты?! — старуха даже всплескивает пухлыми ручками от возмущения. — Не видать мне покоя за Гранью, если я такого молодца вперед себя отправлю. Ты не Малеха ли сынок, что кузнецом у нас, в Крынках?

— Его, — мрачно подтверждает парень. Вздыхая и бормоча что‑то, вытягивает из кармана прозрачный камешек — дешевенький амулет, которым определяют отраву. Проверяет: камень не изменяет цвета.

— Обижаешь, я же к тебе как к сыну, — с обидой лепечет старушка.

В своем убежище я могу только гадать, зачем Радмиле понадобилось поить этого молодца? Лучше бы увела его подальше от тайника!

Парень выпивает и хвалит сдобренный медом напиток. Слово за слово, Радмила заводит с ним неспешную беседу. Страж отвечает неохотно. Вскоре начинает позевывать, а затем его голова и вовсе на грудь свешивается. Первый раскатистый храп оглашает переднюю.

Только теперь я понимаю, что было в чашке.

Радмила небрежно отпихивает спящего и легонько барабанит пальцами по стеновой панели.

— Скорей, девонька! Он не больше четверти часа проспит, а как очнется — так ничего помнить не будет.

Я нажимаю секретный рычажок и почти вываливаюсь в любящие объятия.

Сейчас же дверца тайника захлопывается.

— Что ты ему дала? — спрашиваю я, озабоченно рассматривая спящего стража, который притулился на сундуке, где хранятся шубы.

— Матушка моя знахаркой была, — сухо отвечает моя нянюшка. И лицо у неё становится строгое, какое-то чужое. — Вот что, дитя, я тебя в обиду не дам, голубка ты моя. Нужно тебе бежать, пока барон не вернулся! Идем в кухню, я там все приготовила.

Страж вдруг беспокойно шевелится, сучит ногами, будто бежит куда-то.

— Скоро проснется, уходим!

Однако, не добежав до двери, я замираю: снаружи слышится шум, будто едет кто-то… Звук отдается в пустом доме, вторя ударам сердца.

Радмила тянет меня за руку. А я шепчу, лихорадочно и сбивчиво:

— Нянюшка… я ничего не понимаю! Почему они… увезли папочку и Ронни?

— Да разве мне ведомо, родная? Слыхала я только, как проклятый барон толковал о каком-то пропавшем артефакте. На батюшку твоего напраслину напустили, это уж верно. А мне сберечь тебя надо, ягодка моя. Бежим!

На кухне старушка дергает дверцу чулана, выхватывает охапку одежды. Бросает мне валенки‑снегоступы.

— Надевай, душа моя. Заступницы, Светлые девы, нам в помощь!

Дрожа всем телом, я натягиваю на ноги высокие сапоги из валяной шерсти — довольно неуклюжие, с плоской, плетеной из лыка подошвой. На плечи ложится тяжелый тулуп из дубленой шкуры ханна, мехом внутрь. Няня накидывает мне на голову пуховый платок, а сама устремляется к двери черного хода.

— Быстрей, дитятко!

Мы выбегаем на узкое крылечко. Тепло нашего дома на морозе превращается в облачко пара и улетает. Морозец пахнул в лицо. С десяток колких снежинок вонзается в щеки, оставляя на коже ледяные крапинки. Ветер тут же пробирается под полы шубы, обжигая холодом ноги в тонких чулках.

— Стой, нянюшка, а где же твоя одежда?

Старушка дрожит на студеном ветру в платье из домотканой шерсти. Но только рукой машет и несется прочь от дома по едва заметной тропке, что идет вдоль заметенного снегом огорода.

«Свою шубу мне отдала!» — сердце замирает от нежности и тревоги.

Снег скрипит под ногами, вьюга воет, как бешенный зверь. Где‑то вдалеке слышатся глухие удары.

«В дверь кто‑то ломится, а страж‑то спит», — мелькает смутная догадка.

Но думать некогда. Мы торопимся, оставляя на снегу неровные следы. Каждый шаг отдается в ушах стуком крови, а дыхание вырывается белыми клубами, тут же растворяясь в темноте. За спиной — родной дом, темный и молчаливый. Впервые в жизни он кажется страшным и злым, словно чудище, притаившееся в ожидании.

Я дрожу от возбуждения и страха, холода совсем не чувствую. Спасение из лап барона представляется чудом.

Добежали до сада. Укрылись за громадными сугробами, в которых ныне прячутся фруктовые деревья. Пытаемся отдышаться, дыхание белыми облачками улетает ввысь. Впереди маячит кирпичная стена, а за ней поднимается темный, заснеженный лес — огромная, молчаливая масса, поглощающая, как мне чудится, не только свет и звуки, но и саму жизнь. Я смотрю и не могу отвести взгляд от едва различимых во мраке, будто призрачных, заиндевевших елей.

Радмила наклоняется к небольшой дверке и посиневшей от холода рукой вставляет в замок ключ. Плечи ее мелко дрожат.

«Замерзает же!»

Очнувшись от неясных предчувствий, я стягиваю с головы большой пушистый платок и укрываю плечи своей нянюшки.

— Не надо, дитятко… — шепчет она.

Но я не слушаю, мысленно проклиная негодяя, который разрушил нашу мирную жизнь.

Замерзший замок открывается с протяжным скрипом. Оглянувшись на дом, я вижу, как в гостиной на первом этаже вспыхивает свет. Желтый прямоугольник окна прорезает тьму, будто глаз, следящий за нами.

— Скорее!

Мы ныряем в калитку. Радмила тщательно запирает ее на замок, чтобы затруднить путь преследователям. В том, что погоня будет, мы обе не сомневаемся.