Канун Смены лет. Чудовище Чернолесья

3

Черный лес. Сколько сказок и легенд я слышала о нем с детства! Говорили о его протяженности, о том, что тянется он до самых предгорий таинственных Алмазных гор. Рассказывали истории о том, что можно бесконечно блуждать по этому лесу, среди елей, хвоя которых отличается таким глубоким темно-зеленым цветом, что кажется черной. Упоминали также — правда, непременно шепотом и с оглядкой на окна — о таинственных существах, что скрываются в его чаще, о древних силах, спящих под корнями исполинских елей.

Сама я даже летом никогда дальше опушки не заходила. А теперь вот пробиралась по нетронутому снегу, и былые рассказы оживали перед глазами, обретая пугающую реальность. Огромные ели, укутанные тяжелыми шубами, мрачно нависали надо мной, словно стражи запретного царства. Их ветви переплетались вверху, образуя плотный свод. В этом призрачном полумраке каждый шорох множился, походя на шёпот неведомых созданий.

«Карлики, прячущие золотые слитки под корнями древних елей… Громадные пурпурные волки с алчными горящими глазами… Призраки и умертвия», — всплывали в памяти слова нянюшки Радмилы.

Я поспешно очерчиваю в воздухе кружок, суеверным жестом отгоняя дурные помыслы, навеянные злыми духами. Даю себе зарок не думать о плохом — и тут же его нарушаю.

«Интересно, что из тех россказней правда?»

Над головой завывает метель, словно спрашивая: «Ты действительно хочешь это знать, глупая девчонка?»

В лесу темно. У меня отличное ночное зрение, но мир, покрытый снегом, кажется чёрно‑белым. Ничего не разглядишь уже в трех шагах.

Над головой качаются верхушки елей, а внизу тихо — это создает странный, почти неправдоподобный контраст. Впрочем, время от времени вниз с шумом и треском, ломая сучья, срываются целые снеговые шапки, и эти звуки гулко расходятся по лесу.

А снег всё идет и идет, засыпая мои следы. Крупные снежинки, кружась, тихо падают на волосы, и приходится то и дело стряхивать этот ледяной покров.

«Проклятый барон! Ненавижу его! — Кулаки судорожно сжались, но усилием воли я заставила себя успокоиться. — Не время думать об этом мерзавце. Надеюсь, хоть нянюшка добралась до своей родни и сейчас в тепле».

Об отце и брате я старалась не думать — мне нужны все силы сейчас, чтобы не скатиться в истерику.

«Нет. Сейчас плакать нельзя».

Ветер воет в вышине, словно взбесившейся зверь. Вьюга бросает в лицо ледышки.

Подол платья путается в ногах, цепляясь за скрытые под сугробами острые сучья, а тяжелый тулуп нестерпимо давит на плечи и сковывает движения. К снегоступам на ногах я тоже далеко не сразу приноравливаюсь. Пробираюсь через высокие сугробы. Кое‑где снег слежался в плотную корку, и плетеная подошва скользит, словно по льду. Но в других местах снег рыхлый, и я проваливаюсь едва ли не по пояс. С трудом вытаскиваю неуклюжие валенки из ледяной ловушки.

Теперь я не бегу, а скорее, плетусь, пошатываясь от усталости.

«Прилечь бы. Вон под елкой подходящий сугроб. Такой мягкий, словно пуховый. Лягу. С наслаждением вдохну острый запах хвои. А сверху зимушка укроет плотным покровом. Как же хорошо!»

Скрип снега под ногами — этот резкий звук неожиданно приводит в себя. Замираю.

«Что я делаю?.. — Обнаружила, что стою в шаге от ели с заманчиво пушистым сугробом. — Нет! Это все козни злых духов… Нельзя их слушать!»

Страх ненадолго придает сил. Я топаю дальше, пряча замерзшие руки в рукава шубы. Сухой морозный воздух жжет щеки. Каждый вздор отдаётся гулом в висках.

Но вот вьюга неожиданно утихает, ветер перестает злобствовать и метаться меж верхушек лесных гигантов. Сквозь неподвижные лапы хвойников вскоре проглядывают звезды. Судя по положению Светлой Веолики — а ночное светило стоит высоко — сейчас глубокая ночь.

Бледные лунные лучи стрелами проникают вниз сквозь густо сплетенные ветви и кружевными бликами ложатся на снег. Лес наполняется бледным голубоватым отсветом. Теперь я вижу гораздо дальше, чем раньше, когда двигалась почти на ощупь.

Я в пути уже несколько часов, но не могу отделаться от ощущения, что топчусь на опушке. Все из-за того, что пейзаж вокруг не меняется — заснеженные ели‑гиганты кажутся близнецами. Я не вышла на собственный след — только это внушает надежду, что удаляюсь от возможного преследования.

С появлением в небе луны лес словно оживает. Шорохи, протяжный скрип вековых стволов — как неспешная беседа. О чем деревья могут шептаться между собой? Может, о дерзкой незнакомке, что вторглась в их владения?

С ближайшей ели вдруг тяжело срывается большая сизая птица. С протяжным криком она взмахивает крыльями, обрушивая мне на голову целый сугроб. Я вскрикиваю и принимаюсь вяло отряхиваться, но снег уже тает за шиворотом, обжигая кожу ледяной влагой. Сама себе кажусь движущимся сугробом — даже на ресницах намерзли льдинки.

Не чуя ног от усталости, бреду дальше. Каждый шаг дается с трудом, но страх гонит вперед. Где‑то там, за бесконечными стволами, должно быть спасение — поместье неизвестного графа стало для меня маяком надежды. Только бы до него добраться…

Под ногами хрустит ветка. Меня вдруг настигает знакомый запах — едва уловимый, словно призрак: мед и корица. Запах сладких пирогов Радмилы.

«Ты сильнее, чем думаешь», — шепчет ветер. Или это был голос нянюшки?

Я расправила плечи. Еще сто шагов. Потом еще десять.

Волчий вой раздается слишком близко. Пугающе близко. Я стараюсь двигаться как можно тише, но это для меня, человека, бесшумно, а для дикого зверя мои неловкие шаги звучат, наверное, как сигнал к охоте.

Показалось, или впереди мелькнули фонарики злых желтых глаз?

Я прислоняюсь спиной к замшелому толстенному стволу. Сучья растут почти от земли — можно забраться наверх. Вот только по силам ли мне сейчас такой подъем?