Канун Смены лет. Чудовище Чернолесья

5

Я замираю, рассматривая высокие скулы, тонкий нос, волосы, перевитые сверкающими алмазными нитями. Ледяная красавица. Отстранённо думаю, что Зимняя королева выглядит точно так же, как в нянюшкиных сказках.

«Значит, кто‑то встречал ее и все‑таки остался жив?»

Бездонные глаза, похожие на прозрачный лед, смотрят на меня внимательно и бесстрастно.

Почему‑то совсем не испытываю страха. В груди так пусто, но странное спокойствие снисходит на меня. При этом я чётко понимаю, что нахожусь в безвыходном положении. Но естественный страх за свою жизнь временно отступает. Может быть, потому что я чувствую себя обреченной? В конце концов, разница невелика — мне предстоит либо превратиться в статую на ледяном острове, либо замёрзнуть насмерть в снеговой ловушке.

Впрочем, холода я больше не ощущаю. Первый шок после падения в снежную яму прошёл, я постепенно привыкаю к своему плену. Мороз щиплет щёки, но бесконечная изматывающая дрожь больше не бьёт. Под снежным покровом, оказывается, значительно теплее, чем снаружи.

Я лежу, равнодушно ожидая своей участи. Сколько? Минуту? Десять? Я не знаю. Только по притихшему лесу вдруг разносятся отдалённые крики и бешеный хриплый лай специально выведенных гигантских ищеек.

«Эрнэ дей’Шарк идёт по моим следам и вот‑вот обнаружит».

Эта мысль осторожно касается краешка моего сознания, но постепенно заполняет его и, наконец, побуждает к действию. С огромным трудом я преодолеваю сонное оцепенение.

В этот же миг лицо над верхушками деревьев вдруг исчезает, а на небе вновь проглядывают звезды.

«Зимняя королева отступила? Или это было наваждение?»

Я моргаю. Пошевеливаюсь. Облизываю пересохшие губы.

А шум всё ближе.

Медлить нельзя. Пытаться убежать поздно, да и не выбраться мне из этой ямы!

«На милость барона и его слуг я не сдамся, лучше смерть!»

Я подгребаю снег, словно желая похоронить себя в этой ледяной могиле. А потом вновь замираю, однако в мыслях у меня нет покорности судьбе. Я прикрываю веки и, представив, что вместо моей головы из‑под снега торчит молоденькая ёлочка, вливаю немного магии в эту непростую иллюзию.

Укрытое сугробом, деревце выглядывает наружу, будто любопытное дитя, и благоухает свежей, прихваченной морозцем хвоей, снегом и смолой. Запахи чуть более резкие, чем натуральные — специально, чтобы отбить мой собственный, который способны учуять ищейки.

Я жду недолго. Вскоре небольшой отряд появляется в нескольких десятках шагов от моего ледяного убежища.

Снег хрустит под тяжелыми лапами ищеек, под сапогами мужчин — эти резкие, отчётливые звуки разрывают ночную тишину. Трое преследователей движутся цепочкой: впереди идет вожак с факелом, за ним — двое магов из городской стражи — я узнаю их по ярко‑малиновым накидкам. На поводках ищейки — самих животных мне не видно, зато хорошо слышно.

Несмотря на мороз, на моём лбу выступает ледяная испарина.

— Ну чё, Кнут? — слышу нетерпеливый голос одного из магов.

— Следов не видать, — хмуро басит вожак. Голос его сиплый, словно простуженный. — На речке и берегах, как на грех, буран засыпал все следы. Кажется, из елового бора девица и не выходила.

— Значит, поворачиваем? — в голосе городского мага явственно звучит надежда.

— Я те поворочу! Его честь приказал отыскать девчонку. Значит, с пустыми руками возвращаться нельзя.

— Что ж нам до Кануна Дня Смены лет торчать в этом окаянном лесу? — возмущается напарник бунтаря.

Слушая эти речи, я вначале падаю духом, но затем преисполняюсь надежды — эти двое уж наверняка уломают служаку! Как ни верен их вожак мерзавцу‑барону, а своя жизнь дороже.

Мужчины порядком измучены: ступают тяжело, то и дело переводя сбитое дыхание. А вот ищейки — словно двужильные — рвутся вперёд, то и дело натягивая широкие сыромятные поводки.

— И девку не спасём, и сами сгинем. Морозец крепчает… Я уж и ног не чую…

— Вот и я тоже думаю, ребзя, — вдруг признается приспешник барона дей’Шарка, — девица‑то давно, небось, того… провалилась в какую яму да замёрзла, сердечная. Только весной и найдут…

На некоторое время устанавливается пауза, слышно лишь сиплое дыхание мужчин да фырканье ищеек. Затем процессия вновь движется вперёд — и, кажется, в моем направлении.

Вокруг крохотной елочки мечутся рыжие отблески от факелов.

Одна из ищеек вдруг рвется вперёд. Злющие глаза полугиены‑полуволка светятся в лесном сумраке багровыми огнями. Я испуганно зажмуриваюсь, однако усилием воли заставляю себя не дергаться и не кричать, когда оскаленная пасть приближается к иллюзорным веточкам, торчащим из снега.

«Она не видит меня. Нет‑нет! Но, вероятно, что‑то учуяла…»

Зловонное дыхание на моем лице. Пес жадно втягивает воздух… Сейчас эти огромные, острые клыки…

— Тише ты, бесовское отродье! — Вожак резко натягивает поводок. Ищейка обиженно взвизгивает и поднимается на дыбы. — Тьфу, чуть не напоролся на сук из‑за тебя, паскуда! Всё, никаких силушек не осталось… Поворачиваем, мужики…

В этот момент вторая из ищеек вдруг рвёт вперёд. Лай, пронзительный, злой, хриплый, наполняет зимний лес звонкими отголосками — мне кажется, что сам воздух откликается стонами.

— Да что там, Тхар тебя возьми? — вопит один из магов.

Он, кажется, упускает поводок. Бежит, пытаясь на ходу подхватить ремень. Спотыкается. Падает. Злобно ругается, а его приятели всё это время заливисто гогочут.

Преследователи отходят в сторону. Теперь об их действиях я могу судить лишь по ругани, обрывистым репликам и треску веток.

А ищейка заходится лаем. Второй пес, разумеется, в стороне не остаётся, и вскоре мне хочется зажать уши от их сдвоенного лая.

— Да что там такое?

— Лесную зару учуяли, не видишь?

— Да где?

— Слепошарый ты, Кнут, что ли? Ай, славный воротник моей милке будет!

— А чего это сразу твоей милке? Может, моей?

— Ну, давай, кто прибьет ее, тот и…