Канун Смены лет. Чудовище Чернолесья

7

Я уставилась на плотно пригнанные доски, словно на чудо. Провела рукой по их шершавой поверхности.

Недоверчиво потрясла головой. Еще раз обследовала.

Дверь. Это не видение, не плод моего воображения, не иллюзия. Настоящая дверь!

Я вскочила на ноги и осмотрела низенькое, полузасыпанное снегом строение, которое пряталось от нескромных взглядов в группке хвойников на склоне. Над входом нависала крыша — ее удачно маскировал толстый слой льда и снега. Из-за колючих иголок кедра я не могла осмотреть землянку целиком, но, кажется, кровля цела, как и торчащая среди ветвей печная труба.

«Что за чудо? Кто‑то живёт посреди Чернолесья? Отшельник? Лесная ведьма? Добрый человек или злой?»

Сердце стучит при мысли о встрече с неизвестным хозяином. Однако, какой у меня выбор? Не замерзать же на пороге!

Солнце всходило всё выше; вскоре под густой сенью кедров стало почти светло. За это время я убедилась: избушка, кем бы она ни была построена, скорее всего, давно заброшена. Дверь до половины засыпана снегом.

Однако это открытие нисколько меня не разочаровало. Раз есть труба — в домике имеется очаг. А значит, я смогу согреться и переждать несколько часов до ночи — после чего продолжу путь.

Оставалась лишь сущая ерунда — проникнуть внутрь.

Для того, чтобы отрыть дверь я приспособила иллюзию деревянной лопатки — нечто подобное было у меня в детстве. Копать непривычно и неудобно, но постепенно я приспособилась.

Работа согрела. Я старалась не шуметь, все время чутко прислушиваясь, не идет ли кто. Однако никому в этом лесу не было до меня дела. Время от времени раздавались шорохи и печальный скрип деревьев. На эти звуки я уже почти не реагировала — привыкла.

Через некоторое время я пришла к мысли, что избушка, скорее всего, не заброшена: снег под лопатой рыхлый, мягкий — его намело сюда недавно, и он не успел слежаться. Стоило копнуть чуть в сторону от двери — и здесь мой почти настоящий инструмент с глухим звуком наталкивался на обледенелый край. Вывод напрашивался сам: кто‑то расчищал здесь снег всего несколько дней назад. Как раз была оттепель, и снежные отвалы слежались и покрылись ледяной корочкой.

Осторожно орудуя миниатюрной лопаткой, я невольно вернулась мыслями в детство.

Я с лопаткой копаюсь на заднем дворе. Хочу пробить ход к большому кусту стерна, увешанному крупными фиолетовыми ягодами. Для людей эти плоды несъедобные (а жаль, они такие красивые и блестящие!), но птицы их любят. Вот и сейчас куст атакует стая тёмно‑вишнёвых зимовух. Птицы — крупные, кругленькие, распушившиеся на морозе — качаются на ветках и походят на спелые яблочки. Я очень хочу понаблюдать за ними вблизи, но, когда с трудом, тяжело дыша, пробиваю дорожку в сугробах, дикарки перелетают на другой куст — подальше.

Мама в накинутом на полные плечи пушистом платке наблюдает за мной с крыльца и смеётся — задорно и весело. Глядя на неё, я тоже начинаю хохотать.

— Они не подпустят тебя, доченька.

Улыбка на губах померкла. Мама покинула нас три года назад — тоже зимой. Наалы понесли и, поскользнувшись на крутом склоне, перевернули сани.

Горький комок подкатил к горлу, но я прогоняю печальные думы. Сейчас не время вспоминать былое счастье нашей семьи. Я должна сделать всё, чтобы выжить и помочь папе и брату. А еще вытащить из Тёмной башни всех наших слуг.

«Проклятый барон! Он схватил даже Люси, мою служанку! Она-то что ему сделала? Что украла? Да, Эрнэ дей’Шарк судья нашего округа, но найдётся и на него управа! Светлые девы помогут мне!»

Из-за нахлынувшего возмущения я потеряла концентрацию, и иллюзия в моих руках развеялась раньше времени. Чтобы не тратить магию понапрасну, дальше отбрасываю снег рукой. К счастью, основная работа уже проделана. Стоя в образовавшейся яме, попыталась открыть дверь. Тяжелая, сбитая из горбылей створка подалась далеко не сразу — мне пришлось снова отгребать снег от порога.

Потянула за ручку. Протяжный скрип. Дверь поддалась. Из черной щели облаком пара наружу вырвалось тепло — в лицо пахнуло землей, плесенью и почему‑то грибами.

Скользнула внутрь и побыстрее закрыла за собой дверь, чтобы не впускать морозный воздух.

***

В домишке темно — к низкому потолку взмывает небольшой световой шарик.

Не могу побороть невольный страх и робость. Притом и сама не знаю, чего до сих пор боюсь? Вроде бы уже многое пережила, а руки трясутся. Впрочем, может быть, это от холода?

Осматриваюсь. Как и следовало ожидать, здесь одна‑единственная комнатка. Над очагом, устроенным в центре крохотного квадратного помещения, укреплён большой металлический колпак для вывода дыма наружу. У дальней стены — узкая койка, застеленная лохматой волчьей шкурой. На стене над кроватью укреплена другая шкура — буро‑багровый мех смотрится жутковато.

Пол, за исключением обложенного камнями очага, тоже выстелен охотничьими трофеями. Я радуюсь этому, потому что снегоступы в помещении — это жутко неудобно. Высокие тяжёлые валенки надоели до ужаса, и я стащила их с ног. Натруженные ступни утонули в прохладном мягком меху.

Поначалу мне кажется, что в землянке тепло — и по сравнению с улицей это действительно так. Разумеется, тулуп я снять не могу — иначе замёрзну насмерть через несколько часов.

Глаза то и дело возвращаются к очагу: только огонь по-настоящему согреет. Но опасение, что дым из трубы увидят преследователи, пока что перевешивает желание отогреться живым теплом. Глупо будет, если, пережив ужасную ночь среди сугробов, я попадусь из‑за дымка.

«Со всеми этими шкурами я и без огня не замёрзну. Наверное».

Чтобы отвлечься от желания поскорее погреться возле пляшущих над поленьями языков пламени и услышать их уютное потрескивание, продолжаю осмотр помещения. У стены возле входа — рукомойник. Над ним висит полка с посудой, на ней — котелки, чумазые от сажи, словно трубочисты. У входа нахожу тяжёлый топор и приготовленные к растопке толстые поленья.