Канун Смены лет. Чудовище Чернолесья

12

Маленькие окоченевшие кулачки молотили по крепким дубовым доскам, высекая из их поверхности глухое «бум». В темноте, укутавшей деревню, словно покрывало, мои кисти казались неестественно бледными. Касаться промерзшего шершавого дерева неприятно, но что поделаешь? Другого способа спастись я не видела.

Запыхалась. Остановилась и прислушалась.

Тишина…

«Уже спят, что ли?»

На улице темень, да, но до ночи ещё далеко. Зимой крестьяне отправляются на боковую не раньше девяти.

Побродила у ворот, топая валенками, чтобы согреться. Нашла щелку между досками высокого забора. Заглянула: янтарным светом сияли три окошка, в темноте вырисовывалась смутные очертания бревенчатых стен.

«Не спят. Может, разбойников боятся? Вот и не открывают».

Возобновила попытки достучаться до хозяев.

Где-то за забором гулко хлопнула дверь.

Я вздрогнула от неожиданности, и вся обратилась в слух.

— Иду, иду… Чего расстуча́лись? — ворчливый женский голос.

Неторопливые шаги. Скрип снега.

Небольшое окошко глазка на воротах резко распахнулось. В отверстии мелькнула чья‑то тень, а затем я увидела хозяйку дома, а точнее — ее глаза. Меня окинули быстрым взглядом.

— Чего надо?

— Обогреться бы, матушка.

Молчание. Колкий, недоверчивый взгляд женщины вновь пробежался от припорошенных снегом волос до носов торчащих из-под тулупа снегоступов.

— Откель такая, снегом‑то запорошенная?

— Я заблудилась в лесу, матушка… — желая вызвать сочувствие крестьянки, я почти неосознанно копировала интонации няни Радмилы. — Насилу вышла. Слава светлым богиням, что не замёрзла насмерть.

— А чего в лесу делала-то, шальная? Может, и худо, что не замёрзла, раз шляешься по ночам?

— Пустите переночевать, ради Шандора! — взмолилась я, глотая горькие слёзы.

То ли имя всемогущего бога-Солница подействовало, то ли женщине, и впрямь, стало жаль меня, но щеколда на воротах неохотно лязгнула.

Этот скрежет показался мне прекрасной мелодией.

«Тепло… Уже скоро!»

Хозяйка отворила калитку. Выглянула в щель и внимательно исследовала пустынную улицу. Только убедившись, что я одна, она посторонилась, пропуская меня.

Крестьянка была очень небольшого роста — ниже меня на целую голову. Глядя на круглую фигурку в меховой размахайке и накинутой поверх большой пушистой шали, я решила, что имею дело с пожилой женщиной.

Она заперла калитку на засов и по утоптанной дорожке направилась к крыльцу.

На крыльце обернулась, прищурилась почти враждебно, рассматривая меня в рассеянном отсвете, падающем от окон на снег.

— Заходи, тока сперва шубу отряхни, а то воды мне тут нанесёшь, — неприветливо промолвила она. — Да валенки сними!

Я отряхнулась, как могла, на крыльце. Руки слушались плохо и дрожали. Из открытой двери вырвалось целое облачко теплого пара. Пахнуло хлебом и чем-то противно-кислым.

— Дверь закрывай, избу мне выстудишь!

Я поскорее вошла. Оставила в узком тамбуре тулуп и валенки, жалея, что нет возможности хорошенько просушить одежду у печки.

Ноги утонули в мягких половиках, когда я вступила в общую комнату. В крестьянских домах эта комната служит местом собраний и трапез для всей семьи. Из отгороженного ситцевым пологом закутка на меня уставились любопытные детские мордашки.

Хозяйка уже скинула платок и меховую жилетку, и я обнаружила, что она вовсе не старуха, как мне почудилось вначале. Лет тридцати, крепко сбитая крестьянка с большими красными руками и широким, простоватым лицом.

Я была такая замерзшая, что, наплевав на неписанные правила, требующие от гостя дождаться разрешения хозяев, юркнула к печке. Спиной коснулась уже почти остывшей, но показавшейся мне горячей поверхности. Прикрыла глаза, наслаждаясь.

— Чай, городская? — снова подала голос хозяйка.

Я взглянула на неё: женщина с сомнением оглядывала моё скромное домашнее платье из недорогой шерсти.

— Городская, — солгала, не собираясь вдаваться в подробности.

— А деньги-то у тебя есть? — деловито спросила хозяйка. И словно почувствовав, как грубо это прозвучало, добавила: — Мы люди небогатые.

Она подошла к покрашенному белой краской буфету. На полках были выставлены яркие глиняные блюда и горшки.

— У меня есть золотое колечко, я отдам его вам в благодарность за гостеприимство. — Я уже достаточно согрелась, чтобы быть осторожной, потому добавила поспешно: — Когда буду прощаться.

— Покажь!

Я указала на свою руку. На среднем пальце левой руки в тусклом свете масляной лампы блеснуло колечко с крошечным изумрудом — папа привез мне его с прошлогодней ярмарки.

Хозяйку это как будто бы удовлетворило: она кивнула и потянулась к расставленной на полке посуде. В горлышко небольшого кувшина были вставлены свернутые трубкой бумаги. Она вытащила их, развернула.

Я с удивлением наблюдала за женщиной, удивляясь, что это за причуда. Бумага была желтоватой и дешевой, и я решила, что это что-то вроде счетов или податных листов.

Поворошив бумаги, хозяйка вскоре их отложила и, словно бы, успокоилась. Улыбнулась даже.

— Что ж, прости, девушка, за неласковый приём. Иди подкрепись, чем боги послали.

Из буфета были извлечены и поданы на стол: завернутый в чистую тряпицу хлеб и небольшой кусочек домашней ветчины.

От аппетитных запахов у меня просто голова закружилась!

— Кыш, мелюзга! — окрик был адресован детям — те тоже потянулись к столу на запах копчёного мяса.

Меня же просить дважды не пришлось. Пока я ела, хозяйка беспокойно ходила по комнате.

— Что‑то старик мой задерживается... Он с кумом в лес за хворостом пошёл. Говорила я им: «Не ходите в такую метель…»

Я уже хотела открыть, что видела ее муженька в лесу, но решила, что лучше помолчать.

Женщина вдруг засуетилась: поправила волосы у зеркала, накинула жилетку, завернулась в шаль и вновь сделалась чем‑то бесформенным и круглым.