Картофельный рай госпожи Риты

Глава 9: Брат по разуму

Дни летели, словно птицы на юг — один за другим, и каждый был полон суеты и забот. Я уже привыкла к постоянному движению, к шуму голосов, запомнила вкусы постоянных едоков.

— Нет идеального рецепта! — учила я Софию. — Нет идеального блюда! Всяк ищет то, к чему дома привык. Заглянуть каждому в гости мы всё равно не можем, так что опираться надо на общее. В столице с лапшой куриной что только ни делают, всё кладут, что на кухне завалялось. У нас тебе кастрюлю на голову наденут, если такое за деньги подашь. Не мудри: вода, лапша, курица, да подсолить. Тушку выбирай пожирнее и в холодную воду клади, чтобы вкус мяса бульону перешёл. Это для всего правило. Бульон важнее в блюде? В холодную. Мясо? Тогда в кипяток.

Темнеть стало раньше, ночами уже холодало. Я раскошелилась на второй огнекамень и в приступе расточительства набрала мелких светильничков. Теперь в самые промозглые вечера в таверне царил уют, а вывеска с указателем сверкали огоньками, завлекая путников. Захожие лесорубы сделали просеку от дороги, лошадям и телегам больше не было препятствий.

Людей стало заметно больше — довольные посетители в следующий раз приводили друзей. Из-за реки иногда присылали быстроногих служаночек: кого за лапшой для больной доньи, кого за рассыпчатым пирогом с пряно пахнущей тыквой.

Слухи о нас добрались до самого города; стали захаживать господа побогаче, из торговцев, заречных фермеров, звенеть пряжками на блестящих сапогах и монетами в кожаных кошельках.

В один вечер набилось столько народу, что части из них пришлось стены подпирать в обнимку с кружками. Делать нечего: скопила и поставила ещё два больших стола.

Без подспорья в виде картошки тратить крупные суммы было страшновато. А ну как дела разладятся? Но пока денежный ручеёк не оскудевал, конец дня с его подсчётами трат и доходов заставлял меня выдохнуть с облегчением.

Как-то утром София вбежала в кухню, испуганно позвала:

— Там какой-то человек вас спрашивает…

По спине побежал холодок. Она девочка тихая, но не из пугливых, так запросто до белых щёк не доведёшь. Неужто беда на пороге… Я взяла себя в руки, отложила половник в сторону. Подумала, взяла тяжёлую скалку.

— Кто таков, назвался?

— Я не спрашивала, сразу убежала. — София сделала круглые глаза: — Может, не надо ходить? Не дождётся и сам уйдёт. Я таких огромных ещё никогда не видела: что ему скалка, лопатой не выгонишь!

Слова её заронили во мне подозрения.

— А ну-ка.

Я пошла во двор, София — за мной в двух шагах. Строй замыкал Феликс, без которого ни одна суета не обходится.

У колодца переминалась знакомая медвежья фигура, хрупала краешком сапога тонкий лёд на луже.

— Нандо! — воскликнула я. — Да ты, никак, ещё выше стал?

Парень мило покраснел.

— Донья… То есть, Рита. Госпожа Рита, вы говорили, что с работой поможете, если не сладится. Вот, не сладилось… — Он смущённо потёр затылок. — Извините, что я так внезапно. Красиво у вас тут…

— А внутри ещё краше. Давай, заходи, нечего задницу морозить. Есть хочешь?

— Мне платить нечем. Извините.

— Да я вроде не про деньги спрашиваю, дурачок. Садись, потолкуем. — Я повернулась к Софии, что недоверчиво поглядывала на незнакомца. — Да не укусит он тебя. Хороший парень, работящий. Невезучий только… Но это ничего, вылечим.

Через неделю я уже и забыла, как это мы раньше обходились без Нандо. Он сколотил удобную коновязь с навесом, починил ворот колодца, что вечно заедал и скрипел, без пререканий двигал мебель каждый раз, как мне казалось, что столы можно расставить лучшим способом (это никогда не срабатывало).

Пока на дворе возился, парень успел прикормить белок и теперь страшно переживал, как бы им не окончить жизнь в кошачьей пасти. С самим котом он тоже сдружился, на удивление быстро. Феликс завёл привычку внезапно прыгать на него с крыши, что очень нервировало Софию — она боялась, что однажды кот перепутает и всей когтистой тушей свалится ей на голову.

Сперва мне казалось, что она не рада новичку в таверне. Сторонится его, смотрит косо, если тот спрашивает чего — неласково бурчит в ответ. В забитые народом часы я отправляла Нандо работать в зал, а Софию забирала на кухню — в четыре руки споро работалось. Может, ревнует, что он её место занял?

— Вот что он тебе сделал? — не выдержала я, когда девчонка в очередной раз на него нарычала. — В жизни не видела, чтоб ты человека так грызла, прямо до косточек уже обглодала. А ну-ка признавайся, что не поделили?

София не сводила глаз с остатков муки в сите, постукивала по деревянному боку.

— Ничего, — коротко ответила она.

— Как это ничего? А цапаетесь почему?

— Мы цапаемся? — крайне неубедительно удивилась она.

Я отобрала у неё опустевшее сито. Сунула в руку лопатку, варенье мешать.

— Ты мне это брось. Надоело слушать, как он вздыхает ходит, ну точно грустный пёс. Будь хоть немного поласковее. Нандо хороший человек, мухи не обидит.

Стало слышно, как лопаются сиропные пузыри в тазу.

— Знаю, — тихонечко ответила София.

Тут-то до меня и дошло. Пригляделась — ну точно. Кончики ушей у неё порозовели, плечи опустились, а взгляд туманный, что рассвет над рекой.

Всякий, кто хоть раз в жизни влюблялся, симптомы эти ни с чем не спутает.

Мне хватило ума промолчать. Не ломиться со своими советами там, где легко растоптать первые нежные чувства. Сами разберутся, как быть, как друг к другу дорогу найти.

Врать не буду, иной раз еле держалась чтоб обоим подзатыльника не отвесить. И тянутся, и боятся. Один слишком резко вперёд шагнёт — другой отскакивает, приглядываются, сомневаются. Нандо слишком робкий, чтобы прямо сказать. София привыкла, что никто на неё не смотрит, помыслить не может, чтоб кто-то её полюбил в ответ. Она его гонит, чтобы не привязываться — а он думает, что не нравится ей и молчит ещё крепче.

Засада!

Я то умилялась их юношеской неловкости, то раздражалась от неё же. Иногда грустинка накатывала: в моём возрасте уже не до этих глупостей. Отцвело, отгорело. Большая любовь мне так и не встретилась, маленькие сквозь года истаяли до крупинок — то ли было, то ли придумала.