Катаклизм сознания

Глава 13. ПОСЛЕДНЕЕ ВОСПОМИНАНИЕ

Аэлита не почувствовала момента перехода. Просто вдруг осознала, что сидит уже не в продавленном кресле гостиной, а стоит посреди знакомой кухни. Фамильный дом. Тот самый, в котором они укрылись несколько часов назад.

Но всё было иначе.

Солнце. Яркое, почти ослепительное, лилось в незашторенные окна, чистые, прозрачные, с кружевными занавесками, которые колыхал лёгкий ветерок. Пыль танцевала в золотых лучах, и в этом танце было что-то обманчиво-мирное, почти забытое, как бывает только в детстве, когда просыпаешься летним утром и знаешь, что впереди целый день счастья.

«Я в воспоминании, — поняла Аэлита. — В чужом воспоминании.»

Но чьём? Картридж из сундука принадлежал кому-то другому. Не ей. Не Лине.

Она огляделась, и каждая деталь врезалась в память с неестественной чёткостью, какая бывает только во снах.

Кухня выглядела почти обычно. На плите стояла кастрюля, от которой ещё шёл пар. Аппетитный запах домашнего супа щекотал ноздри. Он был настолько реальный, что Аэлита непроизвольно сглотнула. На столе — тарелка с едой. Свежая, нетронутая, будто кто-то совсем недавно накрыл ужин и ушёл, отвлёкшись на секунду.

Свеча горела на подоконнике. Маленький огонёк среди белого дня, который казался таким бессмысленным. Оплывший воск застыл причудливыми натёками.

На спинке стула висела мужская куртка.

— Есть кто? — позвала Аэлита. Голос прозвучал глухо.

Тишина.

Только ветер шевелил занавески.

Аэлита двинулась в коридор. Шаги звучали глухо, но отчётливо. Звук, как настоящий, живой.

Воспоминание было настолько чётким, таким плотным, что казалось все здесь реальным. Она провела рукой по стене, и пальцы ощутили шероховатость старых обоев.

Гостиная пустовала. На журнальном столике раскрытая книга, перевёрнутая вниз обложкой, словно читавший только что отложил её.

Кабинет, тоже пуст. Но на столе, там, где Кай нашёл ключ, сейчас лежали какие-то бумаги, чертежи, схемы. Аэлита не стала подходить. Почему-то боялась прикасаться к чужой тайне без спроса.

Лестница на второй этаж скрипела под ногами точно так же. Каждая ступенька издавала свой особенный звук. Одни жалобно стонали, другие отзывались глухим стуком.

На втором этаже коридор уходил в темноту, но одна дверь была приоткрыта… Та, что вела на чердак.

Аэлита толкнула её и замерла.

Кай.

Он стоял у стены, привалившись к ней плечом. Лицо бледное, землистое, на лбу испарина. Крупные капли пота стекали по вискам, терялись в волосах. Губы потрескались, в уголках запеклась кровь. Одна рука прижата к боку, чуть ниже рёбер. Пальцы сжимали ткань рубахи, и сквозь них медленно сочилась кровь. Тёмная, густая, слишком обильная для раны. Она пропитала уже половину рубашки, и ткань противно липла к телу.

«Пуля, — мелькнуло у Аэлиты, и от этой мысли похолодело внутри. — В него кто-то стрелял.»

Кай поднял голову и посмотрел прямо на неё.

Сердце пропустило удар.

Он видел её?

Нет. Не мог. Это воспоминание. Она здесь, лишь призрак, наблюдатель. Бесплотная тень из будущего.

Но взгляд его был таким живым, таким отчаянным, таким полным боли и надежды одновременно, что Аэлите показалось, что он ее видит и сейчас позовёт по имени. Попросит о чём-то.

Он не сказал. Отвёл глаза, закусил губу от боли. Зубы сжались так, что желваки заходили под кожей, на висках вздулись вены. Рука, прижимающая рану, мелко дрожала.

Аэлита смотрела на него и чувствовала, как внутри всё холодеет, сжимается в тугой болезненный узел.

«Это его воспоминания. Кай оставил этот картридж. Кай думал, что умрёт.»

Мысли метались, как обезумевшие птицы в клетке.

«Но как? Он же здесь, внизу, спит на диване. Он жив. Он со мной. Он дышит, он тёплый, он улыбается во сне. Он...»

Она не договорила даже мысленно. Потому что правда была слишком страшной. Слишком невыносимой.

«Если это его воспоминания... Если он оставил картридж…»

Кай отделился от стены. Медленно, с трудом переставляя ноги, доковылял до стола в углу чердака. Каждый шаг давался с видимым усилием. Он хромал, пошатывался. Рухнул на стул, едва не опрокинув его. Деревянные ножки жалобно скрипнули под тяжестью тела.

Кровь всё сочилась сквозь пальцы, оставляя на полу тёмные капли. Но Кай, казалось, не замечал. Или замечал, но не придавал значения. Смерть уже стояла за плечом, и мелочи перестали иметь значение.

На столе лежали листы бумаги. Много. Целая стопка, исписанных торопливым, нервным почерком, с нажимом, рвущим бумагу. Рядом валялась ручка, чашка с остывшим чаем, горстка гильз от патронов, окровавленный бинт, забытая фотография...

Аэлита вгляделась в снимок и замерла.

На фотографии были они все. Лина, смеющаяся, с распущенными волосами. Аэлита. Мама, усталая, но счастливая. И Кай. Молодой, светловолосый, с синими глазами и той самой улыбкой, от которой у Аэлиты сейчас сжалось сердце.

Они стояли на крыльце этого дома. Обнимались. Были счастливы.

Кай взял чистый лист. Приставил ручку. Замер на секунду, собираясь с мыслями. Глаза его смотрели в одну точку, сквозь стену, сквозь время, сквозь саму реальность.

Потом начал писать.

Аэлита подошла ближе. Стала за его плечом, словно призрак. И читала каждое слово, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

«Я многое уже забыл. Память утекает сквозь пальцы, как песок. Я не помню лиц тех, кого убил, чтобы выжить. Не помню, сколько ночей провёл в пустых домах, слушая вой тварей. Не помню, когда в последний раз нормально ел и спал.

Но я всё ещё помню тебя. Твой смех. Твои руки. То, как ты заправляла волосы за ухо, когда волновалась. Помню запах твоих духов, с сиренью и чем-то сладким. Помню, как мы сидели на крыльце и смотрели на звёзды, тогда ты говорила, что каждая звезда — это чья-то несбывшаяся мечта.

Надеюсь, ты жива. Надеюсь, ты находишься как можно дальше отсюда. Что ты не видела всего этого кошмара. Что ты не знаешь, во что превратился мир».