Катаклизм сознания

Глава 15. ЦЕНА ВЫБОРА

— Уходим завтра. — сказала Аэлита.

Лира не спорила. Впервые за всё время. Только кивнула и ушла проверять окна, готовить дом к ночи.

Кай не сказал ничего.

Аэлита стояла у лестницы в подвал, смотрела в черноту и чувствовала, как внутри неё самой такая же чернота разрастается. Система молчала. Не отвечала на ее глупые вопросы.

Маяк памяти.

То, что может вернуть ей кусочек себя. Но где, система не сказала. Как обычно, никакой конкретики.

Вот уже третий час Аэлита бродила по комнатам.

Дом жил своей жизнью. Полы скрипели под ногами, тени шевелились в углах, где-то капала вода. Всё как в прошлую ночь. Но теперь, Аэлите казалось, что дом изменился.

Она шла по коридору второго этажа, ведя пальцами по обоям. Шершавые, в мелкий цветочек. Когда-то они были розовыми. Сейчас выцвели до грязно-серого. Но рисунок сохранился. Аэлита остановилась, рассматривая разводы, и вдруг поняла, что знает, где находится комната Лиры. Комната мамы. Кабинет отца. Но откуда эти воспоминания появились в ее разуме?

Мысль мелькнула и исчезла, растворилась в тумане, который заполнил её голову. Она знала. Просто знала. Как и знала, что после кабинета будет детская. Как то, что дверь скрипит, если толкнуть пониже ручки.

Она толкнула. Дверь скрипнула, ровно так, как она ожидала.

Комната была маленькой. Круглое окно, затянутое паутиной. Кровать с погнутой спинкой. Плюшевый мишка на полу, вывернутый набок, с выдранным глазом. На стенах — плакаты, выцветшие до прозрачности.

Аэлита вошла, и воздух здесь показался ей другим. Живым. Словно, кто-то только что вышел, оставив после себя дыхание.

Она опустилась на колени перед кроватью. Дерево было холодным, гладким от времени. На перилах — царапины, похожие на буквы. Аэлита провела пальцем по одной, другой, третьей. Трудно разобрать, что там написано, но она знала… Знала, что когда-то выцарапала там свое имя.

Она замерла.

Где-то глубоко, на самом дне сознания, что-то дрогнуло.

— Моя комната, — прошептала Аэлита.

Голос прозвучал глухо, чужо. Но слова были правильными. Она знала.

Она поднялась, огляделась.

Стоял шкаф. Маленький, с ручками в виде бабочек. Она пряталась в нём, когда сердилась на сестру. Здесь, на подоконнике, она оставляла хлеб для птиц, и каждый день прилетала синица с жёлтой грудкой.

Картинки вспыхивали и гасли, как спички на ветру. Аэлита хваталась за них, пыталась удержать, но они рассыпались пеплом, едва успев родиться.

«Это мой дом. Моя комната.»

Она подошла к окну. Села на подоконник. Узкий, холодный, но такой родной, что к горлу подступил ком. За окном темнело.

Аэлита закрыла глаза.

Картинки пришли сами. Не те, чужие, из картриджа, а свои — слабые, обрывочные, но до боли родные.

Она маленькая, лет пяти. Сестра ведёт её за руку по коридору. Лина чуть старше, чуть выше, волосы заплетены в тугую косу. Она оборачивается и говорит что-то. Аэлита не слышит слов, но видит улыбку. Счастливую, живую, настоящую.

Мама. Сидит в кресле с вязанием, напевает что-то тихое, колыбельное. Аэлита сидит у её ног, перебирает клубочки. Пахнет шерстью и яблоками. Тепло. Спокойно.

Отец. Он редко бывал дома. Аэлита помнила его смутно, как запах табака и скрип сапог в прихожей. Но в этом воспоминании он сидит за столом в кабинете, а она забралась к нему на колени и смотрит, как он чертит что-то на большой бумаге. Карту? Кажется, карту.

— Это наш дом, — говорит он. — А это — корни. Они уходят глубоко-глубоко, под землю.

— А что там? — спрашивает маленькая Аэлита.

— Там, дочка, всё, что мы забыли. И всё, что помним. Там сердце мира.

Картинка погасла.

Аэлита открыла глаза. По щекам текли слёзы. Она не заметила, когда начала плакать.

«Это мой дом. Мой отец. Моя мать. Моя сестра.»

Память ускользала, как вода сквозь пальцы. Она пыталась удержать лицо отца, его голос, его слова, но они таяли, рассыпались, оставляя только холодную пустоту.

Она сползла с подоконника, опустилась на пол. Руки дрожали. В груди разрасталась черная, вязкая, бездонная пустота.

Аэлита обвела комнату мутным взглядом. Всё здесь было чужим, и одновременно своим. Каждая царапина, каждый выцветший рисунок на стене, каждая половица, которая скрипела под её весом. Она знала этот дом. Знала, как пахнет в кладовке, где хранятся старые банки с вареньем. Знала, что за третьей ступенькой на лестнице в подвал есть тайник, где она прятала свои детские сокровища. Знала, что в кабинете отца левый ящик стола заедает, если дёрнуть слишком сильно.

«Это моя память. Моя. Я не все забыла…»

Она встала. Вышла в коридор. Прошла мимо гостиной в которой Кай и Лира готовились ко сну. Не заглянула. Не сказала ни слова. Она вообще почти не говорила сегодня. Кай пытался. Подходил близко, смотрел в глаза, спрашивал о чем-то. Она отвечала односложно, отворачивалась, уходила. Не могла говорить. Слова были слишком тяжёлыми, слишком ненужными. Что она могла сказать ему? Что её память тает, как лёд на солнце? Что она больше не уверена кем была раньше? Какой в этом смысл?

Она прошла в кабинет отца.

Здесь было темно. Аэлита не стала зажигать свет! Она закрыла глаза и пошла на ощупь. Она направилась к стене, за которой тайник. Она знала, что он есть. Знала с детства.

Аэлита опустилась на колени. Пальцы нащупали маленькую неровность в плинтусе, почти незаметную. Нажала. Дерево податливо скрипнуло, открывая узкую нишу.

Внутри лежала шкатулка. Старая, почерневшая, с вырезанным на крышке деревом. Таким же, как на медальоне.

Аэлита открыла её.

Там был картридж.

Совсем маленький, светлый, пульсирующий тёплым, живым светом.

«Снова… Я пока не готова потерять остатки рассудка!»

Она сжала его в ладони и почувствовала, как тепло разливается по руке, поднимается выше, по запястью, по предплечью, достигает сердца. И там, в груди, что-то щёлкнуло. Будто дверь, запертая много лет, наконец подалась.