Кровь, любовь и тыковки. Во имя любви

Глав 3. 2

Кот со вех лап несся на затухающий запах цветка, и душа его погружалась в пучину отчаяния и уныния. Почему цветок больше не пахнет?! Почему его аромат становится все тоньше и незаметнее? Погиб? Замерз? Собачка опрыскала, и он обиделся и завял!?

Нюх привел его к старому дереву, у корней которого дотлевал волшебный запах, а вместо вожделенного цветка в холодной земле зияла варварски раскопанная яма.

Кот упал на колени, запустил когти в мерзлые комья и, подняв рыло к восходящей луне, издал полный боли и отчаяния мяв.

Чьи-то злые руки вырвали цветок, выдернули его вместе с поздними замерзшими опятами, чахлыми и жёсткими, как шина «Белаза» с цементного завода. Беспечный грибник даже представления не имел, что за чудо попало к нему в руки вместе с термоядерными опятами.  Он унес его, небрежно связав чахлой травинкой с такими же жалкими, полусухими ромашками, панируя презентовать зазнобе.

- Не бывать тому! - прошипел кот страшным голосом свежерожденного злодея, утирая слезы с демонически покрасневших глаз. - Синецвет будет моим!

Немного воспрянув духом, нюхнув холодный ветер, кот подскочил и с мявом помчался в ту сторону, откуда все еще доносился запах цветка.

И скоро он догнал грибокопателя, собиравшего припозднившиеся поганки.

Это был широколицый правнук Чингисхана в канареечно-желтой жилетке.  Грибы, наколупанные из земли ножом, он складывал в видавший виды черный пакет, а цветы были у него где-то за пазухой, под воротом серого свитера из вонючей бараньей шерсти.

- Мя-а-ау, - приветливо сказал кот, изображая на своем лице самое благостное выражение и маша хвостом, как флагом на демонстрации по поводу Первого мая. Он подошел к человеку, выгнул блестящую черную спинку и потерся об его ноги с громким барахтением. - Мя-а-ау!

- Э-э-э, кароче, - произнес потомок Чингисхана с восторгом и уважением. - Какой красивый, какой жирный шаурма! Молодой шаурма!

Что такое шаурма, кот не знал. Лойко не позволяла Валианту тащит в рот всякую вокзальную  дрянь. А потому этот сомнительный комплимент кот воспринял как среднеазиатскую похвалу с национальным колоритом. Окончание этого слова ввело кота в заблуждение. «Ма» - наверняка так потомки Чингисхана  называют котов у себя на родине?

- Иди сюда, - позвал человек, присев на корточки и подзывая к себе вьющегося вьюном Ясика.  - Шурпа сладкий, вкусный… иди сюда!

Кот доверчиво забрался в протянутые к нему руки и вцепился когтями в серый свитер.

«Там, - прильнув острым ухом к груди потомка Чингисхана, - там мои цветочки-и-и!»

Кот надеялся, что накопавший поганок человек придет домой, принеся с собой кота, разденется, снимет свитер, а дальше все  пойдет по плану с вопящим таращеглазцем. Но все снова пошло почему-то не так.

Вместо дома сын Средней Азии принес кота к палатке, горячо и душно пахнущей раскаленным маслом и жареным тестом. На его стук двери открыла распаренная хмурая женщина с животом, похожим на туго набитый пельмень, обтянутый синим просаленным фартуком.

- Клава, - улыбнувшись в все тридцать два зуба, бодро выкрикнул сын диких монголов, с видом волшебника выхватывая из-за пазухи чахлый букет, - эта тибе, лубофь мая!

Клава, горячей рукой поправив на потном лбу прилипшую обесцвеченную серую прядку, мрачно взяла букет и кинула его на разделочный стол. Подношение было практически проигнорировано.

Тогда канареечный Чингис-младший осклабился еще шире, ухвати прижавшегося к нему Ясика за  шкварник, и с видом инквизитора, демонстрирующего доказательства вины грешника, воздел обомлевшего кота вверх.

- Клава, - торжественно произнес коварный азиат, указывая толстым пальцем на пузо Ясика, - сматри, какой жирный шаурма! Раз шаурма, - он ткнул в спину Ясика, - два шаурма, - он ткнул в кошачий зад, - и беляш!

И он указал на ляжку кота.

Что такое беляш, кот хорошо знал. Лойко иногда готовила беляши из свежей оленины с бараньим жиром.

Вмиг палатка, Клава и беляши с шаурмой увязались в единое целое, картинка сложилась, и кот взвыл страшным голосом.

Нарушая все законы природы, он вывернулся в руке коварного похитителя и вцепился в палец зубами так, что тот заорал не своим голосом и затряс отгрызенной напрочь рукой рукой.

- Я тебе не беляш, понял, - голосом демона-иприта, просидевшего в лампе тысячу лет, шипел кот, упившись азиатской кровью и сверкая красными, налитыми магией глазами.

Клава, ахнув, села на зад внутрь палатки и закричала густым сочным басом «мамочки!».

- Мамочка тебе не поможет! - завопил кот голосом разгневанного Люцифера, когтями выписывая  на перепуганном потомке Чингисхана страшные и таинственные письмена. - Где цветы, мымра?!

Не дожидаясь ответа, кот впыгнул в палатку, прямо на стол, в муку и тесто, и из соображений личной мести провернул план с таращеглазцем, беснуясь в берсерке, раскидывая готовую продукцию и завернутых в сырое дрожжевое тесто павших сородичей.

- Мляуть, убью, мляуть! - вопил он, карабкаясь по полке со специями и руша все в кипящее масло. - Где мои цветы?!

Но цветами тут уже и не пахло; коллега Клавы, худосочная Наташа, нечаянно зацепила чахлый букет и запихала его в серый бумажный пакет с горячим беляшом. И несчастный синецвет уходил, ускользал от кота снова, растворяясь в темноте октябрьской ночи.

- Сраные котовые жопы! - в отчаянии завопил кот, беснуясь на столе. Он черной тенью кинулся в окно, на октябрьский мороз, и со всех ног помчался догонять свою мечту.