Кукушки не рассказывают сказки

***

В доме было тихо. Непривычно тихо.

Это была та самая гнетущая тишина, которая всегда пугала. Дом словно замер в ожидании чего-то плохого. Но плохое ведь уже случилось. Ворвалось в размеренную счастливую жизнь семьи и поставило все с ног на голову. Перемешало, перекрутило, вырвало внутренности и выбросило на холодный пол. И пусть они теперь выживают, как могут.

Егор вздохнул, провел ладонью по лицу, растер. Отбросил руку и поднял взгляд к потолку. А потом резко сел на кровати, услышав сдавленный крик. «Сонька», пронеслось в голове, и Егор, не задумываясь, не мешкая, вскочил на ноги и в чем был — в одних только пижамных штанах — рванул из комнаты, нараспашку раскрыв двери. Сначала свою, потом Сонину.

Знал, что отец вряд ли услышит, уже третью ночь подряд он засыпал только благодаря снотворному. Долго сопротивлялся, но под давлением врачей все же смирился и принял рецепт на спасительные для тела таблетки.

В ее комнате было темно.

Стрелка на часах уже давно перешагнула цифру два. Шторы плотно прикрыты, лампа у прикроватной тумбы выключена. Соня лежала на кровати. Маленькое хрупкое тело, свернутое в клубочек, было спрятано под одеялом. В темноте не видно ее лица, завешенного растрепанными волосами, рук, явно обнимающих колени. Ничего. Вокруг одна кромешная тьма.

Егору в первые секунды даже показалось, что крик, заставивший его подняться с кровати, шел не из Сониной комнаты. Она лежала, не двигаясь, и казалась спящей. Но в следующую секунду дернулась и перевернулась на другую сторону. И звук повторился…

Только это был не крик. Стон. Глухой, болезненный, жуткий, просто нечеловеческий стон. Так воют раненные животные, понимая, что смерть близко. Так не просят о помощи, а сообщают, что прекращают бороться.

Егор подскочил к кровати, включил лампу, сел, продавив матрас своим весом, и раскрыл кокон из сбившегося одеяла. Соня была мокрой, с капельками пота, проступившими на холодном лбу, в прилипшей к телу влажной майке. Она не плакала. Металась по подушке и стонала. Что-то неслышно бормотала, не обращая внимания на Егора, на легкие потряхивания за плечи. Она была словно в бреду.

Казалось, что ее и в этом мире нет.

— Соня… Сонь, малышка. Проснись, пожалуйста… Сонь, — Егор провел ладонями по бледному лицу, убрал прилипшие волосы и снова попросил, — посмотри на меня, Сонька. Проснись, пожалуйста, — разволновался, потому что сестра не реагировала.

Еще больше испугался, когда ощутил дрожь ее тела и услышал бессвязные бессмысленные бормотания. А следом еще один душераздирающий стон.

Он не думал, сильнее встряхивая ее за плечи и стуча ладонями по лицу. Не волновался, что может быть больно. Все, что его интересовало сейчас — вытащить ее. Где бы сестра не была.

— Соня, просыпайся! Немедленно, открой, бл*ть, глаза. Соня, — уже почти кричал, сдавив хрупкие плечи, вцепившись в тонкую кожу сильными пальцами. И рвано выдохнул, когда сестра открыла глаза и непонимающе, словно в тумане, посмотрела на него. — Хвостик, твою мать… Ты напугала меня до чертиков, — он резко прижал ее и вдавил в свою грудь с бешено бьющимся внутри сердцем. Чуть успокоившись, оторвал сестру от себя, обхватил за предплечья, отодвинул и посмотрел в глаза. — Не делай так больше. Пожалуйста. Я думал… думал…

Соня подняла руку и медленно, едва касаясь кожи пальцами, провела ими по вискам, острым скулам, тронутым двухдневной щетиной. Скользнула по подбородку. Вернулась к скулам и, раскрыв ладони, обхватила мужское лицо. Серьезное, взволнованное.

— Все хорошо, Егор. Я с тобой, а ты со мной. Как в детстве, помнишь? Ты всегда говорил мне это, когда я прибегала ночью, испугавшись спрятанных под кроватью чудовищ, — она улыбнулась. Мягко, как и говорила. — Все хорошо.

— В детстве мне не было так страшно за тебя, как сейчас, — Егор ответил, целуя ладонь. Попытался улыбнуться, чтоб успокоить и себя и ее.

Они еще несколько минут просидели вот так, рядом. Блуждали взглядами по родным лицам, молчали и напитывались энергией друг друга. Егор убрал взъерошенные волосы за уши, Соня разгладила пальчиками бьющуюся венку у его виска.

— Давай я тебя уложу. Ты замерзла, — он увидел мурашки на худых руках и потянулся за одеялом. Отбросил в сторону, подождал, пока Соня ляжет, и накрыл ее. — Можно с тобой? — тихо спросил, надеясь, что ей компания нужна была так же сильно, как и ему.

— Ты всегда оставался со мной, пока я не усну, помнишь? — Егор кивнул. — Почему тогда сейчас спрашиваешь?

Он улыбнулся, услышав ответ, и прилег рядом поверх одеяла. Сложил руки в замок на груди и поднял голову к потолку. Даже закрыл глаза, пытаясь уснуть под звуки размеренного дыхания у правого плеча.

*

Той ночью, в день смерти мамы, Соня кричала во сне. Не плакала, что было вполне ожидаемо, а кричала. Даже он, после того, как приехала скорая и забрала тело, следователь взял показания, Соня наконец заснула, плакал. Закрылся в ванной, соскользнул на не державших больше ногах на пол и заплакал. Кровь бурлила в венах. Хотелось рушить все вокруг, ломать мебель, курить, пусть он в принципе не курил, но тогда хотелось… Делать что-то, не важно что. Но силы остались только на то, чтобы плакать. А она нет — держалась. Заснула в его комнате, даже не раздевшись.

Через пару часов Егор, который успел забыться неглубоким, неспокойным сном, вскочил разбуженный. Соня металась по кровати и кричала, чтобы мама не уходила, чтобы забрала ее с собой, чтобы не бросала. Чтобы очнулась, ожила вновь. Она много чего говорила в ту ночь. Слова шли из глубины раненной души, вырывались из тела, и не находя ответов, разбивались о стены комнаты.