Кыштым. Исчезнувшие

◉ Глава 2. Собаки не умеют лгать – именно поэтому они первыми сходят с ума

Санаторий имени Крупской умирал тридцать лет – и всё никак не мог сдохнуть.

Здание не разрушалось – оно гнило. Изнутри, как труп, который забыли похоронить. Штукатурка отваливалась кусками, обнажая кирпичную кладку – тёмно-красную, почти бурую, цвета запёкшейся крови. Из трещин сочилась влага, хотя дождей не было уже третью неделю. Влага была густой, желтоватой, с запахом, от которого сводило скулы. Так пахнет гной. Так пахнет то, что вытекает из раны, когда инфекция зашла слишком далеко.

По ночам здание издавало звуки.

Не скрип половиц, не вой ветра в щелях – нет. Звуки шли изнутри стен. Влажные. Чавкающие. Как будто кто-то очень большой и очень голодный жевал что-то мягкое. Медленно. С удовольствием. Не торопясь.

Местные обходили санаторий за три квартала. Даже бездомные собаки – те, что жрали крыс и спали на помойках, те, что ничего не боялись – даже они не приближались к забору. Скулили. Поджимали хвосты. Убегали, если ветер дул со стороны здания.

Они чуяли.

Крысы – те, напротив, стекались к санаторию, как паломники к святыне. Жирные, лоснящиеся, с голыми хвостами толщиной в палец. Они текли серыми ручьями по ночным улицам, сотни и тысячи, и все – все до единой – ныряли в подвальные окна санатория. Влезали внутрь.

И не возвращались.

Никогда.

Один мальчишка – ему было лет двенадцать, и он был из тех, кто на спор засовывает руку в работающий мясорубку – однажды решил выяснить, куда деваются крысы. Взял фонарь, взял палку, дождался темноты и полез в подвальное окно следом за серым потоком.

Его нашли утром.

Он сидел у ворот санатория, голый, хотя ночью было около нуля. Кожа была синеватой, покрытой мурашками, но он не дрожал. Не двигался вообще. Просто сидел и смотрел перед собой – широко открытыми глазами, в которых лопнули все сосуды. Глаза были красными, как у кролика-альбиноса. Как у чего-то, что слишком долго смотрело в темноту.

Когда его тронули за плечо – он начал кричать.

Кричал три дня. Без перерыва. Не ел, не пил, не спал – только кричал. Кричал, пока не сорвал голос. Потом – хрипел. Потом – шевелил губами беззвучно.

На четвёртый день он заговорил.

Сказал: «Они не едят крыс. Крысы сами хотят. Крысы счастливы. Крысы наконец-то понимают».

Сказал: «Там внизу – рты. Много ртов. В полу, в стенах, в потолке. Рты без лиц. Они улыбаются. Они ждут».

Сказал: «Они показали мне. Показали, что будет, когда дверь откроется. Показали, как все будут улыбаться. Как все будут счастливы. Как все будут считать».

Сказал: «Один, два, три, четыре».

И замолчал.

Больше он не произнёс ни слова. Никогда. Его забрали в областную психиатрическую больницу, где он прожил ещё сорок три года – тихий, послушный, идеальный пациент. Он не создавал проблем. Не пытался сбежать. Не нападал на санитаров. Просто сидел у окна и смотрел на восток. В сторону Кыштыма. В сторону санатория.

И улыбался.

Той самой улыбкой.

Маленькой. Благодарной. Терпеливой.

Улыбкой того, кто уже знает. Кто уже видел. Кто уже ждёт – вместе с ними.

Имени Крупской.

В этом названии была шутка – та особая советская шутка, от которой хочется не смеяться, а выть. Надежда Константиновна Крупская, жена Ленина, соратница вождя, вечная революционерка с вечно уставшими глазами – она была бесплодна. Не могла иметь детей. То ли базедова болезнь, то ли последствия тюрем и ссылок, то ли просто судьба решила, что у матери мировой революции не будет своих детей.

Только чужие.

Всю жизнь она возилась с чужими детьми: создавала пионерские организации, писала книги о воспитании, курировала детские дома и санатории. Чужие дети были её утешением. Её искуплением. Её способом заполнить пустоту в том месте, где у других женщин – материнство.

И вот кто-то – безымянный чиновник в безымянном кабинете, человек с чувством юмора, чёрным, как нефть, как уголь, как смола, которой смолили гробы – кто-то решил назвать её именем это место.

Санаторий для детей, которых хотели забыть.

Санаторий для детей, которые входили и не выходили.

Санаторий для детей, которые исчезали, как исчезают камни, брошенные в бездонный колодец.

Чужие дети – для той, у которой не было своих.

Мёртвые дети – для той, которая не могла родить живых.

Пустота – для той, которая сама была пустотой.

Здание построили в тридцать седьмом. Том самом. Году, когда страна сошла с ума и начала пожирать собственных детей. Году, когда ночи пахли бензином и страхом, когда соседи писали доносы на соседей, когда чёрные машины увозили людей в никуда, а утром все делали вид, что ничего не произошло.

Стены клали на совесть – толстые, на века. Фундамент залили глубоко. Очень глубоко. Слишком глубоко.

Пятнадцать метров.

Позже, через много лет, один инженер из городского архитектурного бюро посмотрел на чертежи и не понял: зачем? Зачем двухэтажному зданию фундамент глубиной с пятиэтажный дом? Что там, внизу? Бункер? Бомбоубежище? Секретный объект?