Он придёт, когда зажгутся свечи

Глава 1

Дверь захлопни в полнолунье
Скрип, ключа поворот
Тот, кого боятся люди
Ходит мимо ворот

Он так весел и опасен
В пляске лунных теней
Но на шорох маракасов
Отзываться не смей

Не ходи за ним, не надо
Хоть зовет, ну и пусть
С ним до рая и до ада
Я пойду и вернусь...*

Чугунные ворота распахнулись бесшумно, будто раздвинулись шёлковые занавеси, и чёрный Кадиллак неторопливо «вплыл» во двор. Я с любопытством прилипла к окну, но суровый шофёр, за всю дорогу не произнёсший ни слова, полуобернувшись, рявкнул:

— Приехали!

Я тут же выпрямилась в стойку «смирно». Едва Кадиллак остановился, не дожидясь, пока шофёр откроет передо мною дверь, выпрыгнула из автомобиля и огляделась. Яркий свет луны, раскидистые дубы, свисающий с ветвей испанский мох, так широко распространённый в Луизиане, и величественный особняк в колониальном стиле. Белый, с резными балкончиками и верандами он мог бы казаться сказочным замком, но я, глядя на него, испытывала скорее мрачное чувство, словно готовилась войти в дом с привидениями. Может, всё из-за того, кому принадлежит этот «замок»? Освещены в нём только окна верхнего этажа, но вот «зажглось» одно из нижних, и входная дверь открылась. На пороге стоял высокий чернокожий дворецкий, тощий, словно мумия.

— Добрый вечер, мисс, добро пожаловать, — вежливо склонил он седовласую голову. — Ваш дядя ждёт.

Мой дядя... Старший брат отца, в юности эмигрировавший в Штаты и вскоре полностью оборвавший контакт с оставшейся в России роднёй. Папа рассказывал, в детстве они были очень дружны, и неожиданное отречение дяди от всех родственных уз глубоко его ранило. Их родители, мои бабушка и дедушка, тоже избегали говорить о блудном сыне, будто тот перестал существовать. Но около года назад дядя Слава вдруг напомнил о себе. Позвонил папе и пригласил посетить его в Новом Орлеане. Папа отнёсся к приглашению прохладно, как и к идее возобновления братских отношений, но дядя проявил завидную настойчивость. Не касаясь темы более чем тридцатилетнего молчания, звонил, присылал подарки, а потом просто объявил, что хочет оставить мне часть своего немалого состояния. Папу это решение повергло в шок, и тогда дядя признался, что неизлечимо болен и в оставшееся ему время хочет исправить, всё, что натворил в жизни, насколько это возможно. Папу задело, что брат вспомнил о нём лишь перед лицом близкой смерти, но упрекать умирающего не стал — просто отказался от «милости» в виде наследства для меня. Тогда дядя предложил хотя бы оплатить мою учёбу — я как раз заканчивала школу — отметив, что Тулейнский университет в Новом Орлеане — один из самых престижных в стране. И пусть родители не боятся отпускать единственное чадо так далеко от дома — дядя ведь тоже живёт в Городе Полумесяца[1] и за мной присмотрит. Папа снова собрался отказаться, но тут вмешалась мама, знавшая о моей давней мечте учиться в англоязычном вузе, на который родители никогда не смогли бы собрать достаточно средств. Правда, мечтала я об Австралии, но... Луизиана, на которой настаивал дядя, всё же лучше, чем ничего. Так карта и легла.

Я закончила школу в России, получила место в Тулейнском университете на факультете маркетинга и прибыла в NOLA[2] в конце августа — около месяца назад. Дядя встретил меня в аэропорту, был любезен, дал номер своего сотового и попросил звонить ему в любое время, если понадобится помощь. Я искренне его поблагодарила, вручила переданные родителями подарки… и никак не могла избавиться от необъяснимого гнетущего чувства в его присутствии. Убеждала себя, что причина в давней обиде на него всех членов семьи, которая каким-то образом передалась и мне. Ругала себя, потому что мне обижаться на него было не за что... и поспешно отводила глаза, стоило его пристальному взгляду остановиться на мне. Впрочем, дядя не беспокоил меня своим обществом. За прошедший месяц я видела его всего три раза, успела познакомиться с его женой и сыном, но до сегодняшнего вечера ни разу не была в похожем на дворец особняке. Приглашение явиться сюда было неожиданным — мне просто позвонили час назад, сказали, что дяде очень плохо, и он хочет видеть меня немедленно — его личный шофёр уже за мною выехал. И вот я здесь...

Рассеянно глянув на светлячков, суетившихся над пышным цветущим кустом возле самого входа, я переступила порог. Внутри — полумрак и тишина. А ещё щемящее чувство чего-то непоправимого, что должно произойти очень скоро.

— Сюда, мисс.

Я подняла глаза на дворецкого, вежливо указавшего на лестницу, ведущую на верхние освещённые этажи. Свет — это хорошо. Здесь в полумраке кажется, что портреты на стенах смотрят прямо на меня и сожалеюще качают головами. Поёжившись, я пересекла гостиную и шагнула на первую ступеньку. Но, чем больше приближалась к свету, тем сильнее становилось ощущение неизбежности происходящего, и я поняла: хотя никто не сказал прямо, я знала, что дядя умирает, и именно это осознание давило на меня так, что трудно дышать. Мы поднялись на второй этаж, и дворецкий остановился возле одной из дверей.

— Подождите здесь, мисс. Я доложу о вас мистеру Ларрокетту.

Приехав в США, дядя Слава стал Уильямом, а потом ещё и принял фамилию жены, весьма уважаемую в Городе Полумесяца: Ларрокетт.