Лорд Харманвальда

Глава 12: Принцесса зимнего трона

Шамшанский лес не знал городских фанфар, не признавал золота, не терпел человеческой суеты. Здесь и радость, и горе прятались под корой, под мхом, под вековыми корнями — как вода в земле. Даже ветви деревьев шумели иначе: не восторженно, а задумчиво, будто каждое движение листвы проходило через чью-то древнюю память.

В самом сердце леса стоял замок, который люди назвали бы дворцом — но эльфы не называли его так. Для них это была не крепость и не символ власти, а продолжение самого Шамшана: древесина, вплетённая в древесину, стены, выросшие из стволов, лестницы, спиралями тянущиеся вокруг живых колонн. Крыша — из тёмного синего дерева и светлой древесной кости, гнущейся, но не ломающейся, будто в ней застыло северное сияние.

Тронный зал был просторен и строг. Без напыщенных мраморных статуй, без витрин с драгоценностями, без человеческой любви к показному богатству. Здесь главным украшением был воздух — прохладный, чистый, пахнущий смолой и зимой. Пол — гладко отполированная древесина, в которую был вшит узор льда: тонкие серебристые жилы расходились от центра, словно мороз нарисовал карту рек.

И в этом зале, под ветвями, которые служили потолком, стояла на одном колене Евангелина. Тяжёлая броня — не парадная, а настоящая, боевая — сидела на ней как вторая кожа. Сталь, тронутая светлым налётом зачарования, не бликовала, а поглощала свет. На спине — меч настолько большой, что обычному воину он сломал бы позвоночник одним присутствием. Рукоять торчала над плечом.

Евангелина держала голову ровно, подбородок чуть поднят. Она умела стоять в строю так, будто родилась в строю. Но сейчас её ладони, сжатые в кулаки на коленях, выдавали лёгкое напряжение. Потому что перед ней был не наставник и не командир. Перед ней был король Элдрих.

О нём не писали песен в человеческих тавернах — у людей не хватало бы слов. Он был высоким даже по меркам эльфов, а эльфы и так кажутся людям слишком вытянутыми, слишком правильными, будто их вырезали из лунного света. Серебряные волосы спадали на плечи так гладко, что казались тонкими нитями льда. Лицо — спокойное, прекрасное и… уютное. Это была красота зимы: не для прикосновения, а для созерцания. Глаза — светлые, холодные, и когда он смотрел, казалось, что воздух вокруг становится чище и острее.

Элдрих всегда любил холод. Его магия была магией льда — не декоративной, не «для красоты». Лёд у Элдриха умел удерживать, резать, запечатывать, сохранять. Он смотрел на Евангелину долго, так, будто видел не только её броню и меч, но и то, что скрыто внутри неё — упрямство, талант, ярость, которая однажды могла бы стать пламенем, если бы она позволила.

— Поднимись, моя дочь, — сказал Элдрих. Голос его был низким и ровным, как замёрзшее озеро. — Нет нужды в этих правилах этикета между нами.

В зале почти никто не дышал. Советники стояли поодаль, будто тени между колонн. Стражи — неподвижные, в масках из белой древесины — смотрели прямо, не моргая. А Евангелина, будто только этого и ждала, плавно поднялась.

— Спасибо, папочка, — произнесла она… и тут же, словно сама испугалась своей дерзости, кашлянула в кулак и постаралась придать лицу торжественность.

Элдрих не улыбнулся широко. Но в уголке его губ мелькнуло что-то едва заметное — тень тепла в холоде. Он подошёл ближе. И сделал то, чего не ожидали бы те, кто видел в нём лишь короля: взял её руку.

Пальцы Элдриха были прохладны. Не мёртвы и не болезненны — просто холодны так, как холодна горная вода. Он тёр её ладонь, будто успокаивал птицу в клетке: не сжимая слишком крепко, но и не отпуская. И в этом жесте было больше, чем в любых речах при дворе.

— Учитывая твои способности, — продолжил он, всё так же спокойно, — и навыки… и то, насколько ты талантлива… — здесь он сделал паузу, словно выбирая слова, которые не ранят гордость, — мы с Глейшей пришли к выводу, что на политическую миссию отправишься именно ты.

Евангелина моргнула. Один раз. Потом второй. И в её глазах пробежало одновременно три реакции: «наконец-то»; «вот это ответственность»; «почему именно я, когда я люблю рубить, а не улыбаться?»

— Зайди к ней, — сказал Элдрих. — Она расскажет детали.

Евангелина чуть наклонила голову, как учили. И уже собралась сделать шаг назад, но всё-таки удержалась и подняла глаза на отца.

Внутри неё жили слова, которые она не произносила вслух никогда: «Ты держишь меня здесь, как птицу в золотой клетке». Она думала об этом раньше. Не в злости — скорее в тоске. Она была слишком сильной для стен, слишком яростной для дворцового спокойствия. И всё же… это был её отец. И он доверял ей миссию. Не просто боевую вылазку, а дело, от которого мог зависеть весь лес.

Она сделала вид, что ничего не болит.

— Папа… спасибо за доверие, — сказала она громко, чётко и почти официально. — Ты отправляешь меня на тяжёлую миссию. Я не подведу.

Элдрих снова едва заметно улыбнулся. И отпустил её руку.

— Иди, Евангелина.

Она развернулась и пошла — не быстро, не медленно. Ровным шагом воина. Но как только вышла из тронного зала, позволила себе один короткий вдох, будто вынырнула из ледяной воды.

Коридоры замка были прохладнее, чем в человеческих дворцах. Здесь воздух не прогревали факелы — их заменяли кристаллы, в которых жил холодный свет. Стены — живое дерево, гладкое, светло-синее, будто его вырастили под лунным снегом.

Глейша ждала её в покоях советницы. Здесь древесина была иной: сине-белая, словно в неё навечно впитался мороз. На поверхности двери блестели тонкие узоры, похожие на снежинки, но если присмотреться — они складывались в руны, запирающие комнату от лишних ушей.

Евангелина подняла руку. Её «маленькие ручки» были руками воина. Шрамы на костяшках, сила в пальцах, привычка держать оружие так, будто это продолжение тела. Она постучала мягко — и всё равно получилось так, что дверь глухо отозвалась по всему коридору.

Изнутри раздался голос:

— Заходи… заходи.

Евангелина открыла дверь и вошла. Глейша сидела за столом, заваленным свитками. Комната была просторной, но в ней царил морозный порядок. На полках стояли книги в белых переплётах, на стенах висели карты — не красочные человеческие полотна, а сухие схемы, где важны расстояния, тропы, потоки ветра. На подоконнике лежал кристалл льда, который не таял.