Лорд Харманвальда

Глава 15: Слова вместо ножа

Они пошли на звук всё той же лютни, будто город упрямо держался за единственную нить музыки, которая ещё не порвалась.

Плохой бард выжил и не растворился в переулках, как растворяются те, кого наконец-то перестают слушать. Он стоял у края площади, под самой кромкой серого света, и всё ещё играл — с тем видом, словно ему платили не монетой, а чужим отчаянием.

Когда Лоренс и его спутницы проходили мимо, бард попытался подстроиться под их шаги. С усилием, с надрывом — выдал мелодию, которая должна была звучать как «героический марш», но звучала как «человек споткнулся и делает вид, что так задумано». Где-то на третьем такте у него провалилась нота, он поспешно прикрыл её длинным дребезжащим аккордом, и получилось ещё хуже.

Они вошли в таверну, и там было тепло. Теплом — настоящим, человеческим теплом, которое рождают печь, чайник и чужие разговоры. Там пахло хлебом, крепким чаем, алкоголем и чуть-чуть жиром от жаровни. В углу стояли бочки, под потолком чернели балки, на стенах висели старые щиты и плакаты с выцветшими лозунгами: «ПЛАТИ ДОЛГИ» и «НЕ КРИЧИ НА ЭСМЕРАЛЬДУ».

За стойкой была она — Эсмеральда. Женщина с таким взглядом, которым можно было рубить дрова: один раз посмотрела — и полено уже само раскалывается. Увидев Абраза, она даже не притворилась, что рада.

— А-а-а, явился, — протянула она так, будто произнесла слово «долг» на вкус. — Платить пришёл?

Абраз расплылся в улыбке — той самой, которую он, видимо, носил как оружие.

— Эсмеральда! Лорд пришёл кушать! Вино! Вино несите!

— Вино я тебе сейчас на голову налью, — сказала Эсмеральда, но уже махнула рукой, и служанки задвигались. Быстро. Слаженно. Как войско, привыкшее работать под командой полководца с половником.

На стол легли тарелки: сыр, хлеб, жареное мясо, какие-то солёные снеки, тарелка с зеленью — и главное — вино. Лоренс сел так, чтобы видеть вход и окна. Алира выбрала место, откуда видно всех и где легко встать. Евангелина заняла самое «центральное», потому что так было правильно для её внутренней сцены, где мир — это театр, а она — важный персонаж с мечом. Абраз сел чуть сбоку.

Они начали есть и вот тут бард появился снова. Он вошёл в таверну под звуки собственной мелодии — будто не мог жить без того, чтобы не озвучивать своё существование. Как если бы тишина была для него смертельной. Он держал лютню так, будто это не инструмент, а документ, подтверждающий его право находиться среди людей. Подошёл к столу и склонил голову:

— Вы знаете… я бы хотел петь вам каждое утро. Как в старых сказках, где музыканты будили…

Лоренс даже не поднял бровь. Он спокойно отрезал:

— Нет.

Отказ прозвучал так ровно, что у барда не осталось места для торга и он мгновенно переключился на драму — как актёр, который понял, что комедия не зашла. Он заиграл что-то ужасно грустное, будто хоронил себя заживо и хотел, чтобы все обязательно об этом узнали.

— Прощайте друзья…прощай любовь… — пропел он.

Лоренс положил кусок хлеба на стол аккуратно.

— Давай так, — сказал он спокойно. — Если ты прекратишь это прямо сейчас, можешь пойти в замок и спросить у мисс Агнес, найдёт ли она тебе работу.

Бард замер и вдруг стало видно: он действительно голоден. Худой — до той степени, когда худоба становится не чертой характера, а болезнью. Глаза — не наглые, не злые. Глаза человека, который привык к отказам и заранее готовится к следующему.

Он украдкой взял один кусок хлеба со стола — так, будто его сейчас ударят за дерзость.

Евангелина встала так резко, что стул скрипнул, будто протестуя:

— Я заметила, что ты голодный, — сказала она неожиданно мягко. И это «мягко» прозвучало странно, как бархат на клинке. — На.

И сунула ему… огромный хлеб. Такой, что нормальный человек ел бы его минут десять, делая паузы и запивая.

— Вы… вы спасли меня, миледи, — пробормотал он, уже не играя, а просто говоря.

— Будь моим бардом, — сказала Евангелина абсолютно серьёзно. — Будешь ходить с нами. Но петь будешь только тогда, когда лорд сам попросит.

Алира добавила сухо, не меняя выражения лица:

— То есть никогда.

Бард посмотрел на Лоренса с надеждой, как на последнюю инстанцию. Лоренс посмотрел на Евангелину. Потом на барда. Потом снова на Евангелину.

— Делайте, что хотите, — сказал он ровно.

Бард радостно кивнул так, будто его приняли в орден рыцарей и сейчас выдадут печать.

— Для вас, миледи… — он повернулся к Евангелине, — я буду петь каждое утро!

— По вечерам, — поправила она. — Утром я люблю тишину.

— По вечерам! — согласился бард, как человек, которому дали смысл.

Абраз склонился к лорду Харманвальда и спросил: - Что вы собираетесь делать с теми, кто хочет устроить бунт?

— Я с ними поговорю, — сказал Лоренс.

Абраз усмехнулся, не скрывая иронии:

— Конечно. Поговорить. Это правильно. Но… они хорошо укрыты. Если будет бой, то их просто больше…нам не выиграть.

— Тогда точно не будет боя, — сказал Лоренс.

Абраз вздохнул так, будто этот вопрос уничтожил целый пласт его веры в удачу.

— Пойдемте, — сказал он наконец. — Я проведу вас в их логово.

***

За городом воздух сразу стал другим: чище, резче. Дорога уходила в лесную поляну и среди деревьев, чуть в стороне от тропы, был вход в маленькую крепость. И сразу было видно: это не «бандитская хижина». Это место построили не ради грабежа, а ради выживания. Земляные валы, каменная кладка, аккуратные узкие бойницы.

На башенке стояли два часовых. Оба напряжённые, оба слишком молодые для того, чтобы так держать плечи. Рядом была рыжая волчица. Она лежала, но не спала. Смотрела так, будто её глаза — это два огня, которые не тушатся даже ночью. Шерсть на загривке чуть приподнята, хвост — неподвижен и она была частью стражи крепости.

— Меня зовут Лоренс Сарам, — сказал Лоренс негромко. — Я пришел договориться.