Любимый кречет шальной Крады

Глава 1. Глух да глуп — два увечья

Мороз за ночь так прихватил окна, что узоры на них стояли плотные, слоистые, словно кто-то вырезал лес да реку прямо по стеклу. Варька, едва открыв глаза, сразу вгляделся в них — и облегченно выдохнул. Это был обычный иней, пушистый и беззлобный. Не тот, ледяной и скользкий, что иногда складывался в лик, будто кто-то дышал с той стороны на окно, припав лицом из ночи.

Печь выдохлась, угли под золой тлели лениво, и воздух был уже не ночной, а сыроватый, утренний. С запахом золы, вчерашнего хлеба и чего-то чужого — терпкого, лесного. Варька будто и не спал толком. Потянулся, высунул нос из-под кожуха и первым делом посмотрел туда, где вчера…

Порог был пуст.

Он соскочил с печи, босыми пятками ощутив шершавый холод половиц, и прошёлся по избе, всматриваясь в углы, будто перо могло само спрятаться за ухватом или лавкой. Нет. Ни пера, ни тени от широких крыльев под почерневшим потолком. И крюк для люльки у печи — голый, торчащий, как обглоданная кость. Казалось, на нём никогда никто не сидел.

— Не шарься, — сказала мать, не оборачиваясь. Она возилась у стола, крошила вчерашний хлеб в миску. — По половицам скрипишь, как старый дед.

— Это не я старый, а половицы твои, — буркнул Варька, Подошёл ближе, понизив голос до сиплого шёпота: — А где… птица-то?

— На охоту полетел, — ответила она спокойно. — На самой ранней заре. Я ещё лучину зажигала, а он уже крылья расправлял.

Мать замерла на миг, вспоминая, и добавила с уважением:

— Ох и мощный же. Как раскинется, вся изба будто меньше делается. Ветер от них ледяной, пахнущий небом. Чирк крылом — и в окно. Даже снежинки с рамы все осыпались.

— Ты видела? — спросил Варька, и в голосе его предательски звякнула зависть.

— Видела, — кивнула мать. — А ты бы тоже увидел, кабы не шлялся по ночам, как ходячий морок. И встал бы вовремя.

Он насупился, ковыряя ногтем занозу в столешнице.

— А перо… Тут, на пороге, лежало. Вчера. Большое такое. Мне нужно.

Мать хмыкнула.

— Нужно ему. Не было никакого пера. Если и было — постоялица, поди, прибрала. Не только тебе, видать, охота на красоту.

Варька сжал губы.

В груди неприятно тянуло — как будто его обманули, но так ловко, что и пожаловаться некому.

— Ладно, — мать обернулась наконец. — Хватит носом крутить. Сбегаешь к тётке Велимире, отнесёшь горшок. Там творог, сметана.

— Опять я… — вырвалось, хотя он знал — спорить бесполезно. Утро было испорчено окончательно.

— А кто же, — отрезала она, и в её взгляде мелькнуло что-то тяжёлое, чему Варька не мог дать имени. — Скажи, ночью опять плохо спал.

— Нормально спал, — буркнул Варька, отворачиваясь.

— Я тебя не спрашиваю. И смотри — к реке не подходи, помнишь?

— Не подхожу, — соврал он, подхватил горшок, впрыгнул в пимы и быстро выскользнул на улицу, на ходу всовывая руки в тулуп.

Холод обнял его сразу и без обиняков, впился иголками в щёки. Деревня под солнцем, редким и блеклым, как старое серебро, лежала притихшая, укутанная в сугробы. Дым из труб стоял столбами, не шелохнувшись. Снег скрипел под валенками с таким чистым, одиноким звуком, что стало не по себе.

Не успел Варька отойти от своего крыльца и десяти шагов, как из-за угла, будто по сигналу, высыпала ватага. Их было человек шесть. Впереди, разумеется, Ярем — рослый, с широким веснушчатым лицом, вечный заводила. Рядом вертелась рябая Улька, дочка кузнеца, с хитрющими глазёнками-щелочками. Остальные — Пашка, Сенька, братья Митричи — все смотрели на Варьку с тем особенным, жадным любопытством, какое бывает только у деревенских ребят, когда в их замкнутом мирке появляется щель, в которую заглядывает что-то нездешнее.

— Ага, Тень подо льдом! — крикнул Ярем, широко ухмыляясь. — Живой! А мы уж думали, ты там, под коркой, и остался!

— Сам ты под льдом, — огрызнулся Варька, пытаясь пройти, но его окружили плотным кольцом. Прозвище, которое он сам себе вчера выдумал, теперь жгло клеймом.

— Ну что, как твои постояльцы? — выпалила Улька, приплясывая от холода.

— А правда, что кречет? — хором выдавил Пашка, забыв про насмешки. Все шестеро замерли, выпучив глаза.

Варька медленно, для важности, переложил горшок из руки в руку.

— Кречет, — кивнул он, будто подтверждая очевидное. — Как пить дать. На руке у неё сидел. Весь — серебро да сталь. А клюв... — Варька щёлкнул пальцами, — как клещи кузнечные. Одним махом палец откусит.

Это было почти правдой, и оттого звучало жутко и убедительно.

— И она его не боится? — прошептал Сенька.

— Боится, — с важным видом сообщил Варька, делая паузу. — Только не она его, а он её.

Это было уже чистой воды сочинительство, но оно легло на благодатную почву. Ребята переглянулись.

— Как это?

— А так, — Варька оглядел их свысока. — У неё рукавица. Не простая. Такая... с шишками.

— С какими ещё шишками? — не понял Ярем.