Любовь не с первого взгляда

Глава шестая

На следующее утро – снова свободное – Канлар ушёл новой галереей в своё министерство, разгребать многочисленные завалы дел – и гостей из других стран хватало, и послы приносили поздравления, и сопредельным государствам нужно было отправить послания. Кая же сочла, что это отличное время для того, чтобы немного порисовать, выбирая вице-канцлера, – список кандидатов им благополучно доставили ещё с вечера.

К сожалению, поцелуи и впрямь повлияли на королеву несколько расслабляющим образом, и мысли её постоянно перескакивали со списка на мужа, а кисть чаще окуналась в красные и розовые тона, вырисовывая не то цветочки, не то сердечки.

Сперва Кая начала думать про представителя муниципалитета, но сама не заметила, как от этого вопроса перешла к мысленному перечислению тех внешнеполитических задач, которыми должен был сейчас заниматься Канлар. С досадой зачерпнув зелёного, она резким отчерком превратила очередное сердечко в бутон.

Попробовала рассмотреть второго кандидата – им был камергер почившего короля, ныне состоящий в отставке. Человек опытный и хваткий, но ровесник нынешнего канцлера.

К цветку добавилась розовая бабочка, потому что мысли Каи с камергера плавно перетекли на вчерашние поцелуи, да там и застряли столь надолго, что она успела дописать картину, так и не обдумав толком предложенных кандидатов.

Поцелуи, должны отметить, здорово закружили ей голову.

Прямо скажем, у королевы был слишком небогатый любовный опыт, и её сердце оказалось готово доверчиво распуститься в первых же ласковых руках, кои к нему протянутся. Она была как раз в том возрасте, когда девушкам отчаянно хочется влюбиться, и им не так важен объект их чувств, как сам факт их наличия. Окажись на месте Канлара кто-нибудь другой – она, скорее всего, потянулась бы к нему с тем же пылом.

С детства Кая жила идеей стать идеальной наследницей престола, и эта цель одевала её в ледяную броню и отгораживала от всего мира. Она годами существовала в коконе своего эмоционального одиночества и даже не считала его чем-то неудобным – быть одинокой было для неё нормой.

Эта целую жизнь скапливающаяся потребность в человеческом тепле и сочувствии была так велика, что Кая, наверно, влюбилась бы даже в пресловутого старого и противного мужа – лишь бы какое-то тепло рядом.

К счастью, Канлар не был ни старым, ни противным, к двойному счастью – он был человеком рассудительным и благородным.

Кая чувствовала, как всё внутри неё тянется к нему в этой совершенно незнакомой ей потребности любить и быть любимой – потребности, которую она долгие годы держала в ёжовых рукавицах, и про которую вообще забыла, что она есть.

И теперь она её пугала.

Пугала, как и слишком красный рисунок, вышедший из-под её рук сегодня.

Со вздохом королева отложила и список, и кисть, оценивающим взглядом скользя по картине.

Она выглядела даже приличнее, чем бывало обычно, за одним исключением – красно-розовая гамма никуда не годилась. Даже небеса получились пурпурные.

В то время, как Канлар решал свои рабочие вопросы, а Кая рисовала, в их гостиной происходила следующая сценка.

За небольшим столиком сидели камеристка королевы и камердинер короля-консорта. Часы безделья они решили скрасить игрой в шахматы – со смерти отца Кая к ним и не прикасалась, и была совсем не против, чтобы их использовали по назначению. Прекрасные фигурки из камня, вырезанные искусной рукой, явно заслуживали лучшей судьбы, чем пылиться наравне с нелюбимыми клавикордами.

Камеристка и камердинер играли примерно одинаково. Только камеристка предпочитала проводить сложные комбинации конями, а камердинер – ферзём. Именно в связи с этим обыкновением они уже на четвёртой совместной партии ввели свои коррективы в правила игры: камеристка считалась проигравшей, если потеряла обоих коней, а камердинер – если потерял ферзя. Судьба королей в этой игре была безразлична, и порою они играли с открытым шахом, даже не замечая его.

– Покажет, – веско заверил камердинер, двигая слона в атаку.

– Ни за что, – решительно отвечала камеристка, делая вид, что защищается пешкой, но на деле открывая дорогу для дальнейших действий своему ферзю.

– Покажет! – тоном «дело решённое» возразил камердинер, разгадав уловку и прикрыв путь своей пешкой.

– Она никому и никогда! – покачала головой камеристка, лихо выдвигая любимого коня – с красивыми прожилками на правой стороне морды.

– А ему – покажет! – с нажимом упёрся камердинер, пытаясь окружить коня своими фигурами.

– Ему – тем более не покажет! – упёрлась в ответ камеристка, делая вид, что озабочена судьбой своего коня, а на деле пытаясь приманить на него ферзя соперника.

Спор не имел решения и продолжался с утра. Спорили на то, покажет королева или нет супругу свои рисунки. Каждый «болел» за своего: камердинер верил, что Канлар добьётся такого жеста доверия, а камеристка считала, что Кая будет стоять до последнего и не сдаст этих позиций.

В разгар третьей партии вернулся из министерства Канлар.

– Её величество у себя? – поинтересовался он, кивая в сторону анфилады.

– В спальне, ваше величество, сейчас доложу, – присела в реверансе камеристка, бросила беглый, но цепкий взгляд на доску – камердинер никогда не мухлевал, но привычка была сильнее, – и убежала звать королеву.