Любовь. Режиссерская версия

Глава четвертая

Ираклий

Разговор с матерью не задался – она очень долго отмалчивалась и уходила в сторону от темы, пока, наконец, Ираклий не спросил напрямую – ч

то произошло между ней и Василисой. Софья Германовна, видимо, почувствовала, что сыну что-то известно и, испугавшись потерять его навсегда, рассказала о разговоре с его бывшей невестой. Сейчас, спустя много лет, видя, как скверно складывается личная жизнь Ираклия, и отчаявшись дождаться внуков, она нет-нет, но вспоминала тот эпизод и даже порой корила себя за неблаговидный поступок, но тут же и оправдывала тем, что в тот момент делала как лучше именно для сына. «Кто же знал, то эта Василиса окажется такой успешной и пробивной, а он женится на Миле, полностью проигнорировав все родительские доводы, и теперь – на грани развода и одиночества, в сорок лет, без детей и вообще», – подумала она, глядя, как Ираклий курит в форточку. Сколько раз говорила Софья Германовна и мужу, и сыну, чтобы завязывали с этой пагубной привычной, но старшего Закарая свела в могилу именно трубка – он умер от рака легких, а младший вообще мать не слушал.

– Да, сынок, я говорила с Василисой, объяснила, что она тебе не пара, и попросила оставить тебя в покое, – голос Софьи Германовны слегка дрожал, она старательно подбирала наиболее аккуратные слова и выражения, понимая, что Ираклию не понравится то, что он услышит.

– Когда, мама? – он словно выплюнул свой вопрос, сквозь зубы, не оборачиваясь.

– Перед вашим отъездом.

– Просто попросила? – уточнил он, уже зная ответ.

– Пригрозила, – прозвучало как приговор.

– Отец знал? – короткие фразы, словно выстрелы.

– Нет, – чуть не закричала Софья Германовна. – Он же у нас чистюля. И деньги я ее матери втайне от него перевела.

– Не смей так говорить о нем, – резко ответил Ираклий.

Он не кричал, не повышал голоса, говорил спокойно, но мать слишком хорошо знала своего мальчика, видела, как внутри у него все кипит, и понимала, что их отношения никогда больше не будут прежними, что все, что связывало его с ней, рвется, по живому, и от боли щемило сердце и давило грудь.

– Твой отец всегда хотел чистеньким остаться, в любой сложной ситуации, а руки пачкать приходилось мне, – Софья Германовна посмотрела на сына и словно обожглась об его взгляд. «Он же меня теперь возненавидит, зачем я затеяла этот разговор. Надо было отмолчаться», – подумала она и тяжело вздохнула. – Да, я сейчас жалею о том разговоре, но сделанного не воротишь и вряд ли стану извиняться перед ней – не вижу смысла, да и никому это не надо.

– Надо, – снова прозвучало, как выстрел или удар кнута, Софья Германовна вжалась в кресло и поежилась. – Мне надо, Василисе. Если ты хочешь, чтобы у нас сохранилось хоть какое-то общение, следует попросить прощения у Василисы.

– Надеешься ее вернуть? – тихо проговорила она.

– Не думал пока, – пожал плечами Ираклий, – просто встретил, и всколыхнулось.

– Может, не стоит ворошить прошлое? У вас у каждого своя жизнь, в одну и ту же реку второй раз не входят, – голос звучал тихо, виновато и как-то осторожно – Софья Германовна словно проверяла границы – свои и сына.

– Я разберусь, – резко оборвал он мать. – Благодарю за откровенность и правду. Лучше поздно, чем никогда. – Он прошел по комнате к выходу. – Пойду я, хочу побыть один.

Софья Германовна слышала, как Ираклий одевался в прихожей, что-то говорил Стеше, потом с тихим щелчком закрылась входная дверь.

– Он обещал зайти до отъезда, – появившаяся в гостиной домработница молча подала хозяйке рюмку с корвалолом и стакан воды. – Ираклий хороший сын, он простит.

Следующие пару дней Ираклий пропадал по делам на «Мосфильме», пару раз появился на показах, но Василису не застал. На обсуждение фильма своего бывшего студента он заглянул из любопытства и очень обрадовался, увидев Васю. Его даже не смутило то, что она ему была явно не рада. «Поговорить нам все равно придется. Особенно теперь, когда я знаю, что послужило катализатором к нашему разрыву, – думал он, глядя, как Василиса с каменным лицом пьет кофе. – Села на краешек, словно готовится сбежать, ищет повод. Как же ей, должно быть, было больно и страшно тогда. Да и сейчас, пожалуй, боязно ворошить прошлое. Встретила меня радостно – это от неожиданности. А потом спряталась в раковину, и все. Только первый порыв – он самый искренний и правдивый, от сердца, не от разума, отрезвление наступает потом», – ему захотелось поддержать Василису, и большая мужская ладонь осторожно погладила маленькую женскую. Секундное замешательство, и женская рука дернулась, освобождаясь, а глаза метнули на собеседника взгляд, не предвещающий ничего хорошего.

– Лиса, пора, – к столику подошел седой плотный мужчина в очках. – Там уже титры, сейчас свет зажгут, и народ пойдет на выход.