Мама для малышки, или Надежда в подарок

ГЛАВА 8

МАРИНА

Тепло уютного кафе, душистый травяной чай, вкусная свежеиспеченная сдоба и непринужденная болтовня нашего странного (для меня лично) трио расслабляют меня до состояния отрешенности от действительности, но слова, произнесенные доверчивым и почти сонным детским голоском, моментально выбивают почву из-под ног. И то, что я уже сижу, утонув в объятиях мягкого диванчика, спасает меня от падения. В противном случае я сейчас грохнулась бы на землю, как срезанная травинка.

— Домой… — Обычное слово, привычное для всех, звучит сейчас финальным свистком.

Конец. Занавес медленно ползет вниз, отгораживая от меня волшебную, пусть и не мою, сказку. Мне лишь на миг судьбой было позволено прикоснуться к чужому счастью, вовлечься в безумие, принимая происходящее за правду.

Но это ведь не так? Иллюзия, время которой подошло к концу.

Моментально онемев, смотрю на красивого мужчину и девчушку рядом с ним, словно фотографирую на память их образы.

Они такие непохожие. С первого взгляда даже не скажешь, что отец и дочь. Только та незримая связь, окутывающая их, то, как они друг друга понимают без слов, с полунамеков, то, как относятся друг к другу, не оставляет и толики сомнения в их очень близком родстве.

А я…

Кто я?

Одинокая женщина, потерянная и потерявшая веру в искренние и бескорыстные чувства. И мне не место в их тандем. Нельзя затягивать эту ложь. Нельзя позволять ребенку путаться в ней, словно игривый котенок в размотавшихся нитках.

Нужно ставить точку, и лучше именно сейчас, пока мы все не увязли в приятной, но все же лжи.

Вот только сердце отказывается от принятых разумом решений. Оно, несчастное, сжимается от тоски и нахлынувшей боли расставания, разочарования в быстротечности счастливых моментов.

Мир, словно по мановению волшебной палочки злобной антифеи, в считанные секунды теряет краски, звуки, вкусы, возвращая меня в пресную реальность моего существования.

— Мамочка... — Тихий и чуть испуганный голосок малышки врывается в пучину моих переживаний и скальпелем режет по оголенным нервам.

Моргаю, фокусируя поплывший взгляд на милом встревоженном личике. Большие зеленые глазищи смотрят на меня с затаенной надеждой, с той умоляющей нотой доверия, которую страшно предать и невозможно обмануть.

Тушуюсь, не зная, как правильно ответить. В немой мольбе обращаюсь к Игнату. Ведь это и в его интересах найти правильный выход из того, что мы натворили. Но и в его карих глазах те же эмоции нескрываемого упования, четко говорящие мне, что союзника в его лице я не найду и он точно не собирается развеивать нелепость происходящего.

Мне трудно дышать, трудно мыслить, трудно просто встать и уйти, особенно, когда сидящая напротив тебя парочка напоминает бездомных щенков в лютый мороз, увязавшихся за сердобольной старушкой, пришедшей их накормить и, может, даже обогреть.

— Фани, — обращается Игнат к малышке, не сводя с меня пристального взгляда, — ты же хотела сладости домой взять, помнишь?

— Да! — переключается девчушка.

— Держи карту. — Он разрушает держащую меня в напряжении незримую связь, переключая внимание на дочь, и протягивает ей банковский пластик. —  Сходи, купи, что хочется, к чаю. Только немного, хорошо?

— Да, папочка, — послушно соглашается Фани, бросает на меня вопросительный взгляд, словно надеется понять по выражению моего лица, не сбегу ли я, пока она будет отовариваться.

— Иди, — еле выдавливаю из себя и слова, и легкую улыбку-обещание.

Малышка уходит, ежесекундно оборачиваясь, посматривая на нас с настороженностью, а мы с Игнатом, два взрослых идиота, улыбаемся ей, безмолвно подбадривая и будто обещая, что все будет хорошо.

— Останься с нами. —  Голос Игната чуть срывается, царапая интонацией мою и без того истерзанную душу. — Я понимаю, что все это полный бред. — Он подается вперед, захватывая в плен мои ладони. — Что нормальные люди так не поступают, но…

Он сбивается, на миг прикрывает глаза, чуть сильнее сжимая мои руки. Его грудь нервно вздымается в каком-то рваном ритме. Ему наверняка так же тяжело сейчас, как и мне, но отчего-то именно он не желает разрушать зарождающийся миф.

— Все сложно, в двух словах не расскажешь, — продолжает он, — и я пойму тебя, если сейчас ты встанешь, уйдешь, и мы больше не увидимся. Но, может…

— А что будет потом? — задаю резонный вопрос. — Как долго ты хочешь поддерживать для Фани придуманную ей иллюзию?

Молчание. Ответа нет ни у меня, ни у него.

— А ты сама как бы поступила? Только не спеши?

Нечестная игра. Игнат словно знает те тайны, что я старательно прячу от окружающих, да и от себя самой. Считывает мои желания и сомнения. Не настаивает, не требует, но предлагает так искусно, что отказаться чертовски сложно.

Эмоции зашкаливают. Разум истерично орет, предупреждая меня о сумасшествии, о том, что до добра это не доведет, что будет в сто раз больнее, и не только мне, о том, что…

Да к черту все!

— Хорошо, — шепотом произношу, нерешительно улыбаюсь и, прикусив нижнюю губу, поднимаю взгляд от наших сомкнутых ладоней и теряюсь в карих омутах загадочных глаз Игната. — Завтра решим, как со всем эти разобраться, а сегодня… — С языка чуть не сорвалось «продолжим игру», но я вовремя прикусываю его и лишь вздыхаю, позволяя Игнату самому придумать продолжение.