Мама, я не хочу быть Злодеем

Глава 6

Кевин молча кушал, старательно орудуя вилкой и ножом. Казалось, он был поглощен в свои мысли. Ел с такой сосредоточенностью, будто от правильного нарезания яичницы зависели судьбы миров.

Я наблюдала за ним украдкой, ловя каждую мимолетную тень на его лице, каждый жест, пытаясь подобрать ключики к этому маленькому, замкнувшемуся в себе мальчику.

«Ну что ж, Екатерина, — мысленно подбодрила я себя, — ты справлялась с идиотами клиентами. Неужели не найдешь подход к одному-единственному мальчику?»

Сделав глоток ароматного чая, я мягко спросила:

— Кевин, а чем ты обычно занимаешься весь день?

Он вздрогнул, словно выведенный из глубокой задумчивости, и чуть не выронил нож. Его большие, слишком взрослые для ребенка глаза растерянно поднялись на меня, и в их глубине мелькнуло что-то похожее на испуг.

— Я… я занимаюсь, — тихо, почти неохотно ответил он, снова уставившись в тарелку, как будто узоры на фарфоре могли спасти его от неожиданных вопросов.

— Чем же? Уроки? У тебя есть учителя? — я намеренно сделала свой голос легким, заинтересованным, лишенным всякого оттенка допроса.

Кевин покачал головой, и его плечи опустились; он весь будто съежился, стал меньше.

— Нет. Меня учит старый библиотекарь, мессер Освальд. Отец считает, что этого достаточно.

В его голосе прозвучала такая горькая, привычная обида, что мне стало ясно: «достаточно» в устах отца означало самый минимум, чтобы отвязаться.

Я сразу представила себе этого мессера Освальда — сухого, скучного старикашку, вбивающего в голову ребенка лишь сухую теорию этикета и бесконечно далекую от жизни историю.

— И что же вы проходите с мессером Освальдом? — не отступала я.

— Основные науки... — он перечислил их монотонно, словно заученную, лишенную смысла мантру. — Иногда он позволяет мне читать книги из библиотеки. Старые книги.

И вот в последней фразе, словно луч света сквозь тучи, прозвучал слабый, но живой огонек.

Значит, читать он любил. Это уже хоть что-то.

— А про что была книга, которая тебе больше всего понравилась? — тут же подхватила я, ловя этот проблеск.

Кевин наконец оторвал взгляд от тарелки. Он смотрел на меня с немым удивлением, будто я спросила о чем-то давно забытом, почти запретном.

— Про магию… — пробормотал он неуверенно, понизив голос. — Про великих магов. И… про их путешествия. Мессер Освальд говорит, что это пустое чтиво, но отец вроде не запрещает.

«Разрешил» — не «велел» или «приказал изучать». Значит, Аркелл-старший все же бросил сыну какую-то кость, пусть и не интересуясь, нравится ли она тому на вкус.

— А еще? — мягко подтолкнула я его, боясь спугнуть робкую искру доверия. — Чем ты занимаешься, когда уроки заканчиваются? Гуляешь? У тебя есть друзья?

Его лицо снова омрачилось, снова на него легла привычная маска отрешенности. Он отодвинул уже пустую тарелку и сложил приборы аккуратнейшим образом.

— Я гуляю в саду. Иногда хожу в конюшню. Конюх Томас позволяет мне помогать с лошадьми. Друзей… нет. Отец запретил общаться с детьми слуг. А других поблизости нет.

Картина вырисовывалась безрадостная, давящая. Полная изоляция.

Учеба у занудного старикана, редкие прогулки в одиночестве и тотальный запрет на малейшее проявление обычного детского общения. И над всем этим — ледяная, давящая тень отца, который, судя по всему, не считал сына за человека, а лишь за досадное недоразумение, которое приходится содержать. А мать поддерживала супруга в принудительном одиночестве сына.

Мое сердце сжалось от боли и гнева. Какой же надо быть законченной сволочью, чтобы так калечить собственного ребенка?

Теперь причины будущего злодейства Кевина проступали все яснее, обретали жуткую логику.

Он рос в эмоциональной пустыне, в полном вакууме от любви и тепла. Его мир состоял из запретов, пренебрежения и скуки. Рано или поздно эта скопившаяся боль, эта ярость должны были найти выход, взорваться.

Но теперь-то здесь была я. И я не собиралась позволить этому случиться.

— Знаешь, Кевин, — мой голос прозвучал тверже и увереннее, чем я сама планировала. — Мне кажется, тебе нужен не только мессер Освальд. Как насчет того, чтобы по-настоящему обучиться верховой езде? Не просто гладить лошадей в стойле, а скакать, чувствовать скорость? Я составлю компанию. Как тебе такая идея?

Его глаза округлились до невозможного, в них читался настоящий шок, смешанный с жадным недоверием и самой настоящей, детской, затоптанной надеждой, которую он тут же попытался погасить, спрятать поглубже.

— Но отец… Он никогда не разрешит.

— Пфф, — я нарочито громко фыркнула, демонстративно махнув рукой, и Кевин от неожиданности снова вздрогнул. — Твоего отца я беру на себя. Мама сейчас… многое переосмыслила. И я считаю, что ты заслуживаешь самого лучшего. Так что съешь еще вот это печенье, — я подвинула к нему тарелку со сладостями, — Оно очень вкусное. А потом, если захочешь, расскажешь мне еще о тех книгах про путешествия. Мне правда очень интересно.

Он медленно, протянул руку и взял одно печенье. Его тонкие пальцы слегка дрожали. — Спасибо. — прошептал Кевин так тихо, что я скорее угадала это слово по движению губ, чем расслышала.

И тогда, впервые за весь этот завтрак, уголки его строгих, сжатых губ дрогнули, сложившись в едва уловимую, настороженную и такую хрупкую улыбку.