Меня продали не ему-меня предали свои

Глава 1: В день, когда меня отдали чудовищу, мать не подняла глаз

В день, когда меня отдали чудовищу, в нашем доме было слишком тихо.

Не траурно. Не благородно. Не так, как бывает перед бедой, когда люди хотя бы делают вид, что им больно. У нас стояла другая тишина — хозяйственная. Деловая. Та, в которой уже все решено, все взвешено и осталось только довести дело до конца, не испачкав платье и не сорвав голос.

Я поняла это еще утром, когда мать собственноручно выбрала мне темно-зеленое платье вместо черного.

Не траур.

Не прощание.

Не жертва.

Товар.

Вещь, которую должны передать достойно, без дешевой истерики и ненужных следов.

— Надень это, — сказала она, бросив платье на кровать так, будто речь шла о чужой горничной. — И не начинай.

Я сидела у окна и смотрела, как по стеклу медленно сползает дождь. Старые липы в саду гнулись от ветра, а мокрая дорожка к воротам блестела так, будто дом уже заранее умыли после моего исчезновения.

— Не начинать что? — спросила я.

Мой голос прозвучал слишком спокойно. Даже для меня самой.

Мать застыла на секунду, потом повернулась.

Она была красива той холодной, выверенной красотой, которая всегда вызывала у окружающих не любовь, а желание понравиться. Ее волосы были убраны в идеальный узел. На шее — тонкая жемчужная нить. Руки — спокойные. Лицо — без единой лишней складки. У таких женщин беда никогда не оставляет следов снаружи. Она просто делает их еще прямее.

— Не устраивай сцен, Ливия, — сказала она. — Сегодня не тот день.

Я медленно поднялась.

Платье осталось лежать на кровати темной складкой, как лесная вода.

— А какой сегодня день, мама? — спросила я. — День, когда вы наконец перестали делать вид, что я вам нужна?

Ее губы едва заметно напряглись.

Не больно.

Раздраженно.

— Сегодня день, когда ты сделаешь хоть что-то полезное для своей семьи.

Вот так.

Не “долг”.

Не “жертва”.

Не “обстоятельства”.

Полезное.

Будто все эти годы я была в этом доме лишним предметом, а теперь меня наконец нашли куда пристроить.

Я посмотрела на нее так долго, что в какой-то момент она первой отвела взгляд — не полностью, только на мгновение, словно ей понадобилась лишняя секунда, чтобы вернуться к нужной роли.

— И кому же я так полезна? — спросила я. — Тому самому чудовищу?

Мать подошла ко мне ближе.

Слишком близко.

Так, будто собиралась ударить, хотя никогда не делала этого руками. Нет. Она била иначе — словом, молчанием, правильным распределением тепла между детьми, взглядом, в котором одному всегда доставалось меньше, чем другим.

— Следи за языком, — произнесла она тихо. — Если бы ты с детства умела вовремя молчать, сегодня все было бы куда легче.

Эти слова царапнули сильнее, чем я ожидала.

Не потому, что были новыми. Как раз нет. Я слишком давно знала, что в нашем доме меня не просто не любили правильно. Меня слишком часто воспринимали как помеху, которую можно терпеть, пока она сидит тихо. Но сегодня в ее голосе было что-то другое. Не привычное раздражение. Усталое облегчение.

Как у человека, который слишком долго тащил тяжелую ненужную ношу и наконец увидел, куда ее можно переложить.

— Скажи мне хоть раз честно, — произнесла я. — Вы правда отдаете меня ему из-за долга?

И вот тут случилось первое настоящее чудо этого дня.

Она не ответила сразу.

Всего на секунду.

Но я увидела.

Этого хватило.

Все наши годы, все ее безупречные ужины, все разговоры про честь рода и необходимость быть благодарной за кров, имя и защиту — все это треснуло именно в той короткой паузе.

Если бы дело было только в долге, она бы ответила сразу.

Гордо.

Жестко.

Почти с удовольствием. Сказала бы, что семья спасает дом, что я обязана, что иначе нас всех ждет крах. Такие речи ей удавались прекрасно.

Но она замолчала.

А значит, долг был не главным.

Я почувствовала, как по позвоночнику прошел холод.

— Так я и думала, — сказала я.

— Не думай о том, что выше тебя, — резко ответила мать, и в этой резкости наконец проступило что-то похожее на настоящую тревогу. — Твоя задача — сесть в карету и не позорить нас напоследок.

Нас.

Я почти усмехнулась.

Вот это слово всегда звучало у нас в доме фальшивее всего.

Потому что “мы” существовало только там, где требовалось что-то от меня. Потерпеть. Уйти. Уступить. Замолчать. Не спрашивать, почему старший брат получает право на все, а я — только благодарность за крошки. Не спрашивать, почему отец после моей четырнадцатой зимы стал смотреть на меня так, будто я напоминаю ему о чьей-то старой ошибке. Не спрашивать, почему в разговорах о будущем мое имя всякий раз исчезало первым.

— А если я не поеду? — спросила я.

На этот раз мать даже не сделала вид, что рассматривает такую возможность.

— Поедешь.

— А если нет?

— Тогда я сама велю тебя связать.

Сказано было ровно.

Спокойно.

Как будто речь шла о необходимости запереть на ночь окно перед бурей.

И именно этим меня впервые за утро по-настоящему ударило.

Не угрозой.

Уверенностью.

Она не бросила слова в гневе. Она давно уже приняла внутри этот вариант как допустимый.

Я смотрела на нее и думала только об одном: в тот момент, когда моя собственная мать говорит, что готова связать меня ради чужого мужчины, страшно становится не от мужчины.

От нее.

В дверь тихо постучали.

— Госпожа, карета уже во дворе, — раздался голос горничной.

Мать даже не вздрогнула.

— Хорошо. Мы сейчас выйдем.

Мы.

Опять это мерзкое слово, будто она действительно собиралась идти со мной дальше крыльца.

Она развернулась к двери, но на пороге остановилась.

Не оборачиваясь, сказала:

— И еще, Ливия.

— Что?

— Когда увидишь его, не смотри слишком долго в лицо. Таких, как он, лучше не раздражать лишним взглядом.