Между Западом и Востоком. Дорога на край света

Сладкая соль Адриатики

Золотая голубятня у воды,

Ласковой и млеюще-зеленой;

Заметает ветерок соленый

Черных лодок узкие следы.

Сколько нежных, странных лиц в толпе.

В каждой лавке яркие игрушки:

С книгой лев на вышитой подушке,

С книгой лев на мраморном столбе.

Как на древнем, выцветшем холсте,

Стынет небо тускло-голубое…

Но не тесно в этой тесноте

И не душно в сырости и зное.

А. Ахматова

Во всех городах, тесно связанных с морем, жизнь подобна прибою с его постоянным танцем волн; особенно же это касается тех городов, которые не просто находятся поблизости от моря, но пронизаны его сущностью словно бы переливающимися синими нитями.

Стоит ли удивляться, что бунтарский дух, не дававший покоя юному сердцу, вышел не иначе как из водных глубин!

Горящие мягким розоватым светом, точно огромные перламутровые раковины, старинные palazzo, окутанные кокетливой вуалью тумана; приглушенное воркование голубей, чьи веселые стайки оттесняли к воде воспаряющую к самому солнцу Basilica; покрытые слезами, как бы заплаканные от влажности стены; залитый лунным светом Дворцовый канал; мосты, сложенные из камня, но представлявшиеся сотканными из мерцающего чародейного воздуха; летучие тени гондол, чье стремительное скольжение неизменно сопровождалось заливистыми песнями; искушающий шёпот волн… Где уж тут думать о чёрной земле!

Может быть, именно поэтому жители Обрученной с морем никогда не отличались ни суровостью, ни строгими нравами, ни постной сдержанностью, не были ворчунами или ханжами.

Конечно, они любили богатство, умели всюду извлечь для себя выгоду, но в целом были народом, если это выражение подходяще, легким – большие гуляки, любители всяческого рода авантюр, болтливые, веселые, порывистые, страстные, они позволяли себе неслыханные по тем временам дерзости: к примеру, в брачных союзах многие обходились без церковного благословения, и потому смело сходились и так же – разрывали узы, в азартных играх дошли до того, что правительству пришлось издать особый указ, запрещавший играть в соборном портике и около Palazzo Ducale, а речь их была порою горько-солона, как морская вода, потому что сыновья и дочери Светлейшей Республики слыли такими охотниками до сквернословия, что на них даже жаловались поэты.

Одним из таких ярких характеров была наша la ragazza di nomo Marco, как шутливо звали её горожане, нарочно забавляясь игрою слов – девочка с именем юноши, ведь других обращений она не любила. Из всех уст звучало лишь это имя, за исключением разве что почтенной Фьоры: тётушке было совсем не по душе, что её племянницу все называют как мальчишку, и она именовала её и Линеттой, и Маркиной, и Линуччей, хотя упрямая девчонка делала вид, что не слышит обращенных к ней слов до тех пор, пока тётя не переступала через себя и не шла по той же тропе, что и все остальные.

Вольнолюбивая наследница рода Поло с трудом сдерживалась, чтобы во время ученья не зевнуть – так не вязались пыльная латинская грамматика, библейские истории и греческие мудрецы с её живым и пылким нравом, схожим с водой, которой всегда необходимо бежать куда-то, шуметь, бурлить, волноваться, плескать, играть и штормить. Вырвавшись, наконец, из своего плена, она мчалась к докам глядеть, как будут осматривать и чинить корабли, и нередко оставалась там до самой темноты.

Бывало, что в час послеобеденного отдыха Фьора сидит у окна, занятая шитьем, и вдруг с улицы заслышит такой крик, топот и гам – хоть святых выноси! – а это приближается к ним толпа не меньше двух дюжин человек: здесь и старики со старухами, и зрелые мужчины и женщины, и молодые парни и девушки, и совсем ещё ребятишки.

- Cosa sta succedendo? – всплескивает она руками, пораженная и не на шутку испуганная.

- Не иначе как нашу donzella притащили, - хохочут бойкие юные служанки.

Двери с грохотом распахиваются и всё это полчище вторгается в дом. И точно, её ведут! Но gesù, в каком же виде…

Босоногую, измаранную до угольного цвета, точно самый настоящий бесёнок, всю в водорослях, песке и рыбьей чешуе, в разорванной одежде, с растрепавшимися волосами, промокшую до нитки и вдобавок с разбитым носом, так что струйка крови бежит по лицу.

Услышав, в чем причина столь живописного облика, добрая Фьора едва не лишается чувств – как, маленькая представительница уважаемого сословия не только водит дружбу с портовыми мальчишками, но ещё и подралась нынче с кем-то из них!

Тётушка тут же кинется отмывать её, переодевать в чистое, причесывать, и когда священнодействие закончено, Марколина каких-нибудь коротких два или три часа ходит такая опрятная, такая благовоспитанная, что любо-дорого взглянуть, но под вечер, а то и утром снова тащат её в таком же неузнаваемом виде; а то случается, приедет на гондоле или привезут на bragozi рыболовы – спящую беспробудным сном среди сетей, как русалку.

Почтенная женщина готова плакать, а беспутницы-служанки знай надрываются от смеха:

- È una ragazza coraggiosa!

- Santo cielo, да что же это делается-то?! – причитает Фьора, - Ни единого дня не проходит, чтобы не принесла домой царапину через всю щёку, ссадины на обоих коленах, содранные локти или, хуже того, синяки по всему телу, а вчера и нос разбила…

- Разве бывает такой ребенок, чтобы ни разу не расшиб нос себе или другому! – смеются простодушные девушки.

Марколина, случись ей послушать тёткины жалобы, только отмахивается: