Моя новая жизнь - ты. Часть 2

Глава 4

Открываю глаза и тянусь к тумбочке за телефоном.

Глаза открываются шире, когда понимаю, что не дома. Не моя кровать. Мебель, постель.

Смотрю на тумбу и вижу тарелку с сэндвичем из помидор и авокадо, стакан апельсинового сока, рядом еще стакан с водой и таблетка на салфетке.

Точно. Клуб. Фил. Его комната.

Какая забота с его стороны. Таблетка – это то, что мне сейчас нужно.

В надежде унять головную боль, запиваю круглую пилюлю. Ставлю стакан и вижу записку под салфеткой.

Лаконичное и сухое сообщение в его стиле: «Ушёл в школу. Приходи в себя. Увидимся завтра»

Обиделся? По этому посланию не понять.

А что он хотел? Думал, меня остановит его попытки меня удержать? Не на ту напал.

Что я вчера ему говорила? Чёрт! Что с моей головой? Она, словно, отделена от тела и болеет сама по себе.

Оглядела комнату, надеясь найти сумку. В ней должен быть телефон.

Откинула одело и заметила, что на мне большая чёрно-белая футболка. Безумно вкусно пахнет Филом.

Здесь всё им пахло: подушка, одеяло…

Соскочила с кровати и подошла к рабочему столу.

Поморщилась от пульсации в висках. Отвратительно.

Заметила на компьютерном кресле свое висящее платье. На сиденье стоит сумка.

Нахожу в ней телефон и смотрю на время.

Двенадцать дня. Кажется, что проспала всё на свете.

Чуть отодвигаю одну сторону плотно задернутых черных штор, чтобы выглянуть в окно. На улице солнце, выпал первый снег. Его очень мало, но он покрывал блёклый газон тонким слоем.

Замечаю на подоконнике две цветочных горшка с зелёными листиками.

Трогаю их и наклоняю голову, чтобы понюхать.

Нет, не показалось. В одном горшке мята, в другом – мелиса.

Вот чудик. Кто выращивает на подоконнике траву для чая? Ему что, восемьдесят?

Потягиваюсь верх и зеваю. Случайно цепляю рукой толстую бордовую папку на столе. Она падает на пол, и я спешу ее поднять. Возвращаю на стол и открываю из любопытства.

Брови поднялись верх, широко открытые глаза с удивлением смотрят на рисунки.

На них была я. Почти на всех рисунках моё изображение. На тех, где меня не было, лицо девушки плотно зарисовано карандашом. Возможно, и это была тоже я, просто без лица.

Что-то подсказывало, что это не потому, что черты не получились. Он закрасил их намеренно.

Это были черновики. Какие-то созданы быстро: линии почти безотрывны, словно написаны в приступе болезненного наваждения. Какие-то неровные и отрывистые с разной силой давления на карандаш, импульсивные. От того и черты мои были острыми и опасными, а взгляд убийственный, злой, словно я намерена уничтожить того, на кого так смотрю.

Но есть и спокойные рисунки, размеренные, детально прописанные. На них, явно, тратилось много времени. Каждая линия продуманная, черта сдержанная. Но мой взгляд совсем не отражал ничего. Пустота. Даже при яркой мимике.

Вдруг ручка двери дернулась, и я инстинктивно спрятала рисунок в своих руках за спину.

На пороге комнаты стояла женщина в шёлковом пеньюаре.

Она закрыла за собой дверь и встала, сложив руки на груди.

Красивая худая блондинка. Если бы еще не эти синяки под глазами. Её некогда прекрасное лицо выглядит уставшим и морщинки очень видны.

Она критично меня оглядела. В ее взгляде читалась заинтересованность.

- Мне Серёжа сказал, что ты девушка Филиппа.

- Да, я Арина, здравствуйте, – приятным тоном сказала и тепло улыбнулась.

- Зарина? – горькая усмешка.

- Да.

- У вас, у Заринах, обаяние в крови. Семейка соблазнителей. Что ты, что твой отец. Приятные, очаровательные, но до тех пор, пока вам выгодно. – как-то зло, с нескрываемой обидой говорила она.

О, да не может быть… И здесь мой папа отличился? Заводить отношения с замужней… Ладно, в раннем возрасте, но сейчас? Серьёзно? Совсем ничего святого.

- Простите, я…

- Любишь его?

Щеки стало печь. Опустила глаза в пол на свои поджатые пальцы ног.

Думаю, если скажу как есть, она меня не поймёт. Проще сказать на её языке. Не нужно тратить много времени, чтобы описать чувства. Всего одно слово:

- Люблю.

- Заринам верить опасно, но если и правда любишь, то это хорошо. С радостью переложу эту ответственность на тебя. Ненавижу этот долг обязывающий испытывать материнский инстинкт к каждому своему ребенку. Его никогда не получалось любить.

Я застыла, удивленно уставившись на женщину.

Что она несёт?

- Почему?

- Сломал мне карьеру своим появлением. Могла бы стать великой актрисой и, возможно, получить Оскар. Знаю, что он не виноват, но… его глаза с рождения были злыми. Я родила монстра.

Я понимаю, что она пьяна, говорит очень откровенно и много, выставляя свою плохую сторону.

- Ваш сын прекрасный, талантливый человек.

Она громко рассмеялась.

- Такого выродка еще поискать надо. Я бы не удивилась, если бы он однажды пришёл в школу с автоматом. Даже тебя он вряд ли бы пожалел. Не думаю, что он вообще хоть что-нибудь чувствует. Ничего живого в нём не было рождено. – философски заключила она.

- Вы совсем его не знаете.

- Мне жаль тебя, девочка. Знала бы ты, что он рисовал в четыре года. Я сжигала эти рисунки, боясь, что его посчитают психически больным ребенком. Берегла репутацию семьи, как могла, пока он разрушал привычный уклад, пугая нянь и воспитателей.

Она вышла из комнаты, а я по-прежнему стояла, отходя от странного разговора.

Рисунок так и остался в моих руках за спиной. Я взглянула на него еще раз и решила убрать его к себе в сумку.

Он меня тронул. Коснулся души стеклянный взгляд моих глаз. Самовлюбленно, может быть, но я себе там нравилась, хотя сам образ и отталкивал.

Забежала в ванную, заметила на раковине новую коробочку с щёткой.

Снова поразилась заботливостью Фила и почистила зубы.

Недолго думая, поставила щётку в стакан рядом с его электрической. Выкидывать было жалко

Оделась, сложила аккуратно футболку и оставила на кресле.