Наследница Авторитета. Под запретом.

= 1 =

Застегнув молнию на большой дорожной сумке, Аида поспешила покинуть пределы хостела — той дыры, в которой ей вынужденно пришлось остановиться на ночь.

Нужно уехать. Подальше. Туда, где её не найдут ни псы отца, ни люди Булата Рудакова, которого свои за глаза называют Безбашенным. Это прозвище теперь звучало в её голове как приговор.

Сжав подрагивающими пальцами ручки дорожной сумки — единственной ниточки, связывающей её с нормальной жизнью, — девушка направилась прочь из комнаты.

В хостеле неприятно пахло. В коридоре и вовсе царил затхлый, удушающий дух дешевизны и отчаяния. Впрочем, разве можно ждать чего-то иного от самой дешевой ночлежки на окраине? Здесь пахло поражением.

Надо просто уйти и забыть. А там всё как-то образуется. Обязано образоваться. Иначе — зачем всё это?

Спустившись на первый этаж, грудью налетела на мужчину — резко, неожиданно, словно на стену. Выдохнула растерянно, быстро извинилась, а после хотела пройти мимо, раствориться в спасительном воздухе улицы. Но ей не позволили.

Мужчина — молниеносно, без единого лишнего движения — зафиксировал её хрупкое запястье своими крепкими, цепкими, почти раскаленными пальцами.

Аиду обожгло возмущением. Никто не смеет её так хватать. Тем более какой-то прохиндей, проживающий в этой клоаке. Но когда она задрала голову и увидела его лицо — все мысли, все слова, вся гордость разом вылетели из головы, вытесненные одним-единственным, липким, всепоглощающим чувством страха.

Этот мужчина был не отсюда. Уж никак не походил на тех, кто останавливается в подобных местах. Прилично одет. Кожаная куртка сидела на нём, как влитая, плотные брюки тесно облегали мощные бёдра — чувствовалась сила, звериная, опасная. Куртка расстегнута. И этого хватило, чтобы рассмотреть портупею с оружием, засунутым в неё так привычно, словно мужчина носил его всю жизнь.

Сердце в груди Аиды забилось так часто и так громко, что глухой стук, наверное, слышал даже он. Да что там — весь хостел, наверное, слышал этот панический ритм. Она поняла всё мгновенно: он явился по её душу. Её нашли.

От кого он? От отца? Или Безбашенный всё-таки выследил её?

Только бы не последний вариант. Только не он. Потому что тогда ей действительно будет плохо. Булат сейчас так зол на её отца — лютой, нечеловеческой злобой, — что готов отыграться на его дочке. Сделать так, чтобы старый Сафаров захлебнулся собственной кровью, глядя на то, что останется от Аиды.

— Кто вы? — спросила она тихо, почти шепотом, при этом лихорадочно озираясь по сторонам. Нужно выбрать момент. Улучить секунду. И убежать. Плевать на багаж. Плевать на вещи. Просто бы удрать — вырваться, как птица из силков. А там… там уже будь что будет.

— Даже не думай, Аида, — прошипел мужчина таким жутким, таким ледяным голосом, от которого по спине побежали мурашки, стягивая кожу в холодные узелки. — От меня не сбегают!

Он словно мысли её прочитал. Распечатал, как дешевую газету.

Страх сковал девушку намертво. Ни кричать, ни говорить, ни даже дышать полноценно она не могла. В хостеле вдруг стало непривычно, неестественно тихо.

Сквозь эту тишину она слышала, как ровно, спокойно, почти скучающе дышал мужчина, рассматривая её. Взгляд — пристальный, острый, режущий без ножа. Он словно раздевал её этим взглядом — нет, не так. Он словно вскрывал её, читал все тайны, которые она так тщательно прятала.

Аида давно не испытывала такого страха. Животного. Дикого. Первобытного. Когда хочется броситься к двери и нестись, не разбирая дороги, сбивая локти и колени в кровь, лишь бы спастись от хищника, который уже выбрал тебя своей жертвой.

Она дёрнулась — резко, отчаянно, всем телом. И после только вздохнуть успела, как вокруг всё завертелось, перед глазами замелькали черно-белые круги, а в области затылка расцвела острая, ослепляющая боль. Дальше — тишина. Темнота. Провал.

.

Аида медленно раскрыла глаза. Сознание возвращалось урывками, словно рваная кинопленка. Она пришла в себя, чувствуя, как в области шеи всё пульсирует — глухо, тяжело, — а в голове грохочет, будто там, внутри, поселилась целая шахтерская бригада с отбойными молотками.

Похоже, её весьма крепко приложили по затылку. Сквозь вату в ушах — густую, невыносимую — пробился чей-то приглушенный стон. И лишь через несколько бесконечных секунд она сообразила, что стон этот — её собственный.

Осмотрелась в незнакомой комнате. Здесь горел приглушенный, почти интимный свет. На окнах — плотные портьеры, сквозь которые не пробивалось ни лучика.

Аиде казалось, что сейчас поздний вечер, но утверждать с уверенностью она не могла. Как долго она провалялась здесь — беспомощная, как слепой котенок? Час? День? Неделю?

Она пошевелилась. Поняла, что лежит на широкой и удобной кровати — слишком удобной для тюрьмы, слишком мягкой для плена. Попытка встать завершилась провалом: рука резко дёрнулась назад и замерла, словбо что-то невидимое, но беспощадное не пускало её.

Аида медленно, боясь совершать резкие движения — потому что голова и так пульсировала и гудела, как церковный колокол после удара, — повернула голову.