(не) Развод под Новый год. Загадаю счастье

Глава 5

Я не выдержала.

Мне нужно было видеть его глаза. Нужно было проверить свою безумную догадку ещё раз, без свидетелей и моей растерянности.

Я поднялась в спальню вслед за ним. Дверь была приоткрыта.

Он стоял спиной ко входу, ставя на кровать чемодан и размеренно скидывая пиджак.

— Катя? — он увидел меня, но продолжил переодевание, — Самолет задержали на вылете, представляешь? — его голос звучал ровно, чуть хрипловато, но я не слышала в нем растерянности или настороженности. Он расстегнул рубашку. — Так задолбался. Но контракт подписал. Всё прошло отлично. Можно смело Новый год праздновать. Что там у нас?

Я молча стояла у двери, смотря на него. На этого мужчину, которому отдала половину жизни, родила двоих детей, вынесла все взлёты и падения его бизнеса, все его настроения…

Я вглядывалась в каждую чёрточку его лица, в каждое движение. И не могла поверить.

Он был так спокоен. Расслаблен. Я бы даже сказала — безмятежен. На его лице не было ни тени вины, ни намёка на напряжение. Только усталость (от дороги ли?) и довольство (от удачно завершённых дел ли?)...

Неужели совесть его вообще не мучает? Или он настолько хороший актёр?

Он обернулся, поймав мой взгляд. Его брови слегка поползли вверх.

— А ты чего такая напряжённая? — спросил он с лёгкой, снисходительной заботой,— Плохо себя чувствуешь? Голова болит?

В этот момент мне вновь, до физической боли, захотелось закричать.

Схватить его рубашку, что он только что снял, и бросить ему в лицо. Стереть с его губ эту наглую, спокойную полуулыбку.

Но слова застревали в горле, парализованные одними и теми же вопросами: «Как? Почему он так спокоен?»

Он подошёл ко мне. Приблизился вплотную. Поднял руку и провёл ладонью по моей щеке. Его прикосновение, обычно такое желанное, вызвало сейчас волну ледяных мурашек. Все мое тело напряглось. Я не отводила взгляда, впиваясь в его глаза. Искала в их знакомой глубине отблески лжи, страха, стыда.

Но там было лишь спокойствие. Чистое, бездонное, почти безмятежное. Или… пустота.

И в этот момент во мне начало подниматься что-то чудовищное, что-то хуже ярости.

Сомнение.

Может, я схожу с ума? Может, галлюцинации от стресса? Может, в квартире был не он? Может, я всё выдумала, перепутала, накрутила себя до такой степени, что поверила в собственный бред?

Я невольно, почти незаметно, принюхалась. Втянула воздух рядом с его шеей, уловила запах дорогого мыла, лёгкий шлейф его одеколона. И больше ничего. Никаких сладковатых, едких нот «Молекулы». Ни малейшего намёка на те духи.

Мой мозг взорвался от противоречий. Картина в квартире была такой ясной, такой отчётливой!

Как это возможно? Как он мог за несколько часов полностью избавиться от него? Или… или это правда было не с ним? Но чьи тогда вещи? Чей смех?

Я стояла, парализованная этой внутренней бурей, глядя в его спокойные, ничего не выражающие глаза, и чувствовала, как почва уходит из-под ног. Теперь я не знала, что страшнее: его чудовищное предательство или мое собственное, начинающееся безумие.

— Нет. Нет. Ничего. Всё нормально, — пролепетала я, отступая от его прикосновения, как от огня. — Я пойду к… декораторам. Доделать надо.

Да. Я снова сбежала. Прямо из-под его взгляда, который ещё секунду назад заставил меня усомниться в собственном рассудке.

Минуту назад я смотрела ему в глаза. Видела эти лучики морщинок у внешних уголков, которые разбегались к вискам, когда он искренне улыбался. Сейчас улыбка была мягкой, заботливой. Нежной. Обманчивой…

Господи… я любила всё это. Я знала каждую его родинку, шрам от давней поездки на байдарках, форму его ушей. Я своей жизни без него не представляла.

Как я теперь буду жить?

Сердце кололо острой, точечной болью, точно там воткнули тонкое лезвие и медленно поворачивали. А голова гудела, как тяжёлый, раскачивающийся колокол. Звон стоял в ушах, заглушая всё.

Мозг, отказываясь верить в кошмар, лихорадочно подкидывал спасительные сумасбродные версии: может он дал ключи кому-то из друзей? Может, это была вообще не наша квартира, а я, в стрессе, ошиблась этажом?

Но я не смогла заставить себя спросить его прямо. Я занималась самообманом, и сама это прекрасно понимала.

Кто, кроме него, мог быть там? Но я до немого, животного ужаса не хотела в это верить. Вера была последним ковчегом в бушующем море, и он давал смертельную течь.

— Екатерина Сергеевна, — раздался снизу голос горничной, пробиваясь сквозь гул в моих ушах. — Там подъехали первые гости. Вы спуститесь?

Я зажмурилась на секунду, глубоко вдохнула, выдохнула. Собрала себя в кулак.

Я выстою. Я должна. Разберусь со своей рушащейся, трещащей по швам жизнью позже.

Сейчас я буду самой радушной хозяйкой. Я лучшая. И я не позволю думать о себе иначе.

Я сбежала вниз по лестнице, почти не чувствуя ступеней под ногами. В холле пахло хвоей, воском и дорогими духами. На пороге, в сиянии новогодней гирлянды, обвивавшей дверной проём, стояла женщина.

Она снимала дорогую шубку, и горничная почтительно принимала её из рук. Шуба была короткой, палевой, норковой.

До боли знакомой.

Я уже видела такую сегодня. Небрежно брошенную на подлокотник моего дивана.

Под шубой облегающее платье. А на ногах… на ногах те самые сапоги. Длинные, из мягчайшей кожи, на тонкой, смертоносной шпильке.

Кровь отхлынула от лица. Я медленно, против воли, подняла взгляд по этой фигуре, от сапог — к платью, к рукам, к шее… И наконец — на лицо.

Миг узнавания был мгновенным и оглушительным. Я не видела её лет, наверное, пять. Но это была она.

Кристина.

Наша общая одногруппница. Та самая, которая всегда была где-то на периферии нашего общего прошлого.

И в этот миг мне показалось, что та самая тонкая, острая шпилька от её сапога медленно, с леденящей чёткостью, вошла мне прямо в сердце. Не оставив уже никаких сомнений.