(не) Развод под Новый год. Загадаю счастье

Глава 11

Кристина продолжала закатывать глаза, хватаясь за горло, изображая начинающийся отёк Квинке. Один из гостей, практичный врач-стоматолог, встал и подошёл к ней.

Он без церемоний взял её за запястье, пощупал пульс, а потом заглянул в глаза.

Та опешила и смотрела на него непонимающе, вяло оттбрыкиваясь.
— Паники меньше, — сухо сказал он. — Пульс учащённый, но ровный. Зрачки в норме. Слизистые чистые. Отёка нет и не предвидится. У вас психосоматика на фоне истерии. Антигистаминное примете — успокоитесь, — его профессиональный, лишённый сочувствия тон мгновенно снял остроту «смертельной» ситуации.

Кристина замолчала, пойманная на лжи, и лишь злобно сверкнула глазами в мою сторону.

Пока гости суетились вокруг Кристины, Сергей, багровея от ярости и унижения, подошёл ко мне вплотную. Он говорил сквозь зубы, так, чтобы слышала только я:
— Ты совсем крышей поехала? В своём уме? Устраивать цирк при гостях! Немедленно извинись перед Кристиной и перед гостями!
Его тон, этот приказной тон сквозь зубы, стал последней каплей. Я не отступила ни на шаг.
— Извиниться? — мой голос прозвучал тихо, но с леденящей четкостью, — За что? За то, что официантка поскользнулась? Или за то, что твоя подруга так близко сидела, что попала под раздачу? Может, за то, что я не знала о её мнимой аллергии?

Ирина, которая сидела рядом и до этого наблюдала с каменным лицом, вступила на мою защиту. Она подошла и встала рядом со мной, создавая заслон.
— Сергей, лучше не усугубляй, — сказала она спокойно, но так, что каждое слово звенело от напряжения, — Любой на месте Кати был бы шокирован, увидев, как какая-то… особа нашептывает что-то на ухо её мужу, буквально вися на нем. Это дурной тон. А её спектакль с аллергией — просто дешево и некрасиво. Не делай из себя посмешище.

Муж побагровел, но не стал продолжать разборки. Однако же его взгляд был красноречив и многообещающий. В нем читалось: «Ну, погоди, гости разойдутся и я выскажу тебе все, что думаю».

Я отвела взгляд, а на душе скребли кошки. Зря я это все…

Хотя лицо Кристины в зеленой жиже будет еще много лет согревать мою душу одинокими зимними вечерами… Значит — не зря!

Обстановка накалялась до предела. Гости разделились на два лагеря. Одни (в основном мужчины-партнёры Сергея и их жёны, зависимые от его благосклонности) пытались делать вид, что ничего не произошло, бормотали: «Да ладно, ерунда, просто несчастный случай». Другие, старые друзья, особенно женщины, смотрели на Сергея и Кристину с нескрываемым осуждением.

Шёпот за столом стал громче: «Как она себя ведёт…», «А Сергей-то что позволяет…», «Катя всегда была слишком хороша для него».

Праздник из теплого и легкого превратился в какой-то гудящий улей. Никто уже не пританцовывал, не улыбался, все мусолили случившееся.

Кристина, с зелёными разводами на лице и испорченным платьем, поняла, что спектакль провалился. Её истерика сменилась холодной, ядовитой злобой. Она встала, отряхиваясь.
— Я не обязана терпеть это унижение, — прошипела она, глядя на меня, а после на Сергея, ожидая, что он её защитит. Но муж молчал. — В таком обществе я оставаться не намерена.

Сергей оказался в ловушке. Поддержать её публично — значило окончательно признать связь и унизить меня (и себя) ещё больше. Оставить её без поддержки — потерять лицо перед любовницей. Он колебался секунду, и эта секунда сказала мне всё.
— Надежда, — сказала я, не глядя на него, а обращаясь к нашей помощнице, которая застыла в ужасе у дверей. — Пожалуйста, помогите гостье привести себя в порядок в гостевом санузле и вызовите такси.
Это было элегантное, беспощадное изгнание. Я оставалась хозяйкой, выпроваживающей невоспитанного гостя.

Кристина ушла, шумно хлопнув дверью в прихожей. В зале повисла тягостная, густая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Казалось, вместе с ней из комнаты вынесли весь дух наступающего Нового года.

Потом кто-то из гостей, слишком показушно рассмеялся, другой натужно кашлянул. Кто-то робко ткнул вилкой в осетра.

И понеслось.

Гости усердно, с почти героической самоотдачей, делали вид, что ничего не произошло. Разговоры возобновились, но они были какими-то неестественно громкими, натянутыми. Про бизнес, про политику, про цены на недвижимость — о чём угодно, только не о зелёном пятне на скатерти и не о визжащей женщине, которую только что увели.

Сергей, хмурый, с суровым лицом, попытался взять инициативу. Он встал, поднял бокал.

— Ну что ж, друзья, — его голос прозвучал хрипло, он попытался ввернуть шутку, — праздник продолжается. Главное — больше не заказывать гуакамоле!

Он фыркнул, пытаясь изобразить весёлый смешок. Но смех вышел коротким, нервным и раздражённым. Он застрял в горле и оборвался, когда он встретился взглядом с парой гостей, которые смотрели на него не улыбаясь.

Он быстро отпил, сел и уставился в свою тарелку, избегая смотреть в мою сторону.

Новогодняя атмосфера, казалось, «вышла из чата».

То, что было в зале, больше напоминало затянувшиеся, нелепые поминки. Когда гости уже навеселе и забыли цель, зачем собрались. Но время от времени их отдергивали, они вспоминали и повисало гробовое молчание.

А когда куранты начали бить, никто не вскочил, не обнимался, не кричал «Ура!». Все просто сидели на своих местах, с бокалами в руках, с дежурными улыбками. Я чокнулась с Ириной, к Сергею даже тянуться не стала.

Всех пригласили на улицу, смотреть салют.

Он грохотал на всю округу, освещая снежный сад багровыми, зелёными, синими вспышками. Но звук разрывов не казался праздничным. Он был глухим, давящим, словно последние, добивающие выстрелы. Каждая вспышка высвечивала наши застывшие, усталые лица, подчёркивая пустоту в глазах. Это было не торжество, а салют в честь конца. Конца года. Конца иллюзий. Конца чего-то очень большого, что умирало прямо здесь и сейчас.

После того как отгремел последний залп, наступила не тишина, а всеобщее, безоговорочное решение. Гости, как по команде, стали прощаться.