(не) Развод под Новый год. Загадаю счастье

Глава 13

Я ночевала в гостевой спальне. Не в той, где стены знали наши ссоры и примирения, а в холодной, идеальной комнате «для гостей». Шёлковое бельё скрипело подо мной, как будто осуждая моё одинокое присутствие. Я лежала и смотрела в потолок, на котором играли отблески от уличного фонаря.

Зачем?
Этот вопрос бился в висках вместе с пульсом. Этот дом, этот достаток, эта картинка успеха — всё, что мы строили двадцать пять лет… зачем? Чтобы однажды лежать вот так, в пустой комнате собственного дома, чувствуя, как мир рассыпается в труху? Чтобы твой муж называл тебя больной дурой, защищая… кого? Любовницу?

Чтобы праздник, который ты готовила неделями, закончился зелёным пятном на скатерти и ледяным, молчаливым осуждением знакомых?

После этой ночи во мне что-то сломалось окончательно. Не плакала. Не злилась. Просто лежала. Нервный срыв? Возможно. Когда эмоций так много, что система даёт сбой, и остаётся только тихий, непрерывный гул и полная неспособность пошевелиться или принять решение. Я не знала, что делать. Совершенно. Даже встать с кровати казалось подвигом.

Под утро, в предрассветной синеве, я услышала торопливые шаги по лестнице, скрип открывающейся двери в кабинет, через полчаса — звук открывающихся гаражных ворот.

В пять утра он уехал. К ней? На важные дела? Первого января?

Неважно. Важно было то, что в нашем разрушенном доме он не смог остаться ни на один лишний час. Его также терзало и крутило.

Как моя жизнь, такая прочная и ясная ещё вчера утром, рухнула в один миг?

Я забылась тяжёлым, беспокойным сном, но ненадолго.

Стук в дверь был настойчивым, но не грубым.
— Катя, можно?
Голос был знакомый. Он был низким, спокойным, с привычными нотами строгости. Свекровь. Маргарита Петровна.

Дверь открылась, и в комнату, ёжась от утренней прохлады, вошёл сначала Степа, всклокоченный и немного угрюмый.

За ним — Маргарита Петровна. Она была одета, как всегда, безупречно — твидовый костюм, аккуратная причёска. Но на её обычно невозмутимом лице читалась тревога. И не просто тревога — какое-то решительное, тяжёлое знание.

— Мам, мы приехали подарки под елкой искать, а их там нет! Что случилось? Ты заболела, мам?

— Вот же блин, — я устало села на кровати, — Степочка, я…

Свекровь быстро осмотрела меня и пришла к неутешительным выводам.

— Бабушка меня забрала, — пробормотал Степа, не глядя на меня. — Ты вчера вечером странная была.
— Иди на кухню, внучек, там Галина тебе сюрприз приготовила — мягко, но не допуская возражений, сказала свекровь. — Позавтракаешь, потом разберемся с подарками.
Степа послушно вышел, с облегчением покидая поле необъяснимого взрослого напряжения.

Маргарита Петровна закрыла дверь и пристально посмотрела на меня, лежащую в постели, в том же вечернем платье, наверняка смазанном макияже и с пустыми глазами.

— Вставать надо, Екатерина, — сказала она без предисловий. — Лежание ситуацию не исправит.

Я лишь слабо мотнула головой, не в силах найти слова.

Она вздохнула, подошла к креслу у окна и села, выпрямив спину. Её руки сложились на коленях — привычный, властный жест.

— Слухи, конечно, уже ползут, — начала она безжалостно прямо. — Не все детали, но суть… я догадываюсь. И вижу твоё состояние. Неудивительно.

Она помолчала, будто собираясь с силами для чего-то очень трудного.

— Катя, я пришла не для утешений. Утешения сейчас — ложь. Я пришла сказать тебе правду. Ту, которую, видимо, мой сын так и не решился тебе открыть. Или открыл, назвав тебя сумасшедшей.

Меня пронзило ее ледяным спокойствием, словно сотни игл вонзились под кожу. Я приподнялась на локтях, вглядываясь в её суровое лицо.

— Какая правда? О чем вы?

Маргарита Петровна посмотрела куда-то мимо меня, в стену, словно видя там прошлое.

— Сергей… он не первый раз так поступает. Эта ваша… Кристина — не первая. Были и другие.

Воздух вырвался из моих лёгких. Мир не рухнул — он и так уже лежал в руинах. Но эти слова были как лопата, добивающая то, что ещё шевелилось.

— Были… — прошептала я. — В смысле?

— Он давно тебе изменяет. Всегда изменял. И люди это знали, не только я. Одна ты была слепа в своей любви. Ну, не всегда, но… с того момента, как дела у него пошли действительно хорошо. Лет десять, наверное. — Голос её звучал устало и горько. — Были ассистентки. Были клиентки. Были вот такие… старые подружки, — она с презрением выдохнула последнее слово. — Я знала. Он… иногда даже не скрывал от меня. Думал, мать поймёт, поддержит. Или просто хвастался.

— И вы… молчали? — мой голос был хриплым от невыплаканных слёз. — Вы покрывали его?

Она встретила мой взгляд. В её глазах не было стыда. Была усталая, старческая горечь и холодная ярость.

— Я пыталась его вразумить. Говорила, что он губит семью, теряет тебя. Но он… он считал, что имеет право. Что он всем обеспечивает, а значит, может позволить себе слабости. Я надеялась, что это пройдёт. Что он нагуляется и одумается. Что ты… не узнаешь. Для семьи. Ради детей. У Лизоньки был такой сложный переходный возраст, а Степа совсем малютка…

Она замолчала, давая мне впитать этот яд. Десять лет. Десять лет лжи. Десять лет, пока я верила в нашу настоящую любовь, он развлекался на стороне. И его мать, этот символ строгой морали и семейных ценностей, знала и молчала.

— Почему… почему вы говорите мне это сейчас? — спросила я, чувствуя, как по щекам, наконец, текут горячие, безмолвные слёзы.

— Потому что вчера он перешёл черту, — её голос стал стальным. — Он не просто изменил. Он привёл эту… особу в ваш общий дом. Устроил позор на глазах у всех. И назвал тебя сумасшедшей, когда ты защищала своё. Это уже не слабость. Это — подлость. И я больше не намерена это покрывать. Ты — мать моих внуков. Ты — та, кто держала этот дом все эти годы. А она… — свекровь махнула рукой, — мимолётная потаскуха. И он этого не понимает. Значит, ему нужно объяснить. Жёстко.