(не) Развод под Новый год. Загадаю счастье

Глава 17

Кристина посмотрела на меня сперва вскользь, но тут узнавание промелькнуло на ее лице, а потом и едкая, краткая ухмылка.

Сначала её брови чуть приподнялись в удивлении — театральном, наигранном. Потом её губы растянулись в широкую, торжествующую улыбку. Она что-то быстро сказала оператору и указала на меня изящным движением руки, будто представляя публике главный экспонат.

— О, Катерина! — её голос, сладкий и громкий, прорезал привычный шум приюта. — Какая неожиданная встреча! Мы как раз снимаем материал о милосердии и тех, кто его несёт в мир! Подойдите, вас обязательно должны показать!

Оператор развернул камеру. Объектив, как чёрный, бездушный глаз, нацелился на меня. На мои заплаканные глаза, старый свитер, на собачью шерсть на коленях. На Барса, который встал, ощетинился и глухо заворчал, чувствуя мою панику.

На лице Кристины играла не просто улыбка. Это была злорадная, холодная маска триумфа. Она поймала меня здесь. В самом уязвимом состоянии. В моём же святилище. И теперь она делала из этого шоу.

Её глаза говорили яснее слов: «Смотри, Серёжа, смотрите все. Вот она, твоя жена. Сидит в грязи, обнимается с дворнягой, ревёт. А я здесь — чистая, успешная, делаю доброе дело. Кто из нас больше тебе подходит?»

Вся кровь бросилась мне в лицо, а потом отхлынула, оставив ледяную пустоту и звон в ушах. Я чувствовала, как по щекам текут предательские следы слёз, которые я не успела стереть. Я была выставлена на посмешище. Поймана с поличным в своём собственном горе.

Барс рыкнул громче, сделав шаг вперёд, заслоняя меня. Но он был лишь собакой. А против меня была отлаженная машина унижения: камера, микрофон и женщина, которая прекрасно знала, куда и с какой силой нажимать.

Я не знала, что делать. Вскочить и убежать? Значит, признать поражение, дать им картинку моей паники. Остаться сидеть? Стать немым, плачущим фоном для её благостного репортажа.

В глазах Кристины читалось наслаждение. Она ждала моей реакции. Ждала, что я сорвусь, закричу, опозорюсь ещё больше. Или расплачусь тут же на камеру.

Медленно, через невероятное усилие, я подняла руку и положила её на голову Барса, успокаивая его. Потом подняла взгляд. Не на неё. На объектив камеры. И очень тихо, но так, чтобы губы было видно, прошептала только одному Барсу, но формально — в сторону микрофона:

— Видишь, друг? Вот и паразиты бывают разных видов. Одни — в шерсти. Другие — в белом. И от тех, и от других одинаково тошно.

Потом я встала. Не быстро, не резко. Как будто поднимаясь по собственным делам. Я повернулась к ним спиной и, не оборачиваясь, повела Барса вглубь вольера, в дальнюю клетку.

Мне было всё равно, что они снимут — мою спину. Пусть снимают. Моя территория. Давать им повод смаковать мой позор я не собиралась. Но сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди.

Она выиграла этот раунд. Но, глядя в преданные глаза пса, я поклялась себе, что это будет в последний раз.

Объектив камеры был похож на дуло. Он высасывал из меня последние остатки спокойствия. А Кристина, стоя перед ним, расцветала. Её улыбка стала ещё слаще, поза — ещё более открытой и победоносной.

— Катя, дорогая, куда же вы? Мы вас отвлечем совсем не на долго, буквально пару слов, — её голос звенел фальшивой заботой. Она сделала несколько шагов в мою сторону, цокая каблуками по бетонному полу. Оператор послушно поплелся за ней. — Мы как раз говорили о том, как важно, когда успешные люди не забывают о социальной ответственности. И вот вы… прямо на передовой. В навозе, так сказать.

Она мягко рассмеялась, как будто произнесла милую шутку. Её взгляд скользнул по моим поношенным джинсам, задержался на бледном лице.

— Надо же, — продолжала она, с напускным сочувствием качая головой, — а я вот приехала с благотворительностью. Договорилась о небольшом, но важном пожертвовании для вашего… заведения. Хотела лично передать, увидеть, куда пойдут деньги. И встретить вас здесь, в вашей… естественной среде, было такой неожиданностью!

Она подчеркнуто огляделась, и её лицо выразило легкую, брезгливую снисходительность. Барс, чувствуя напряжение, прижался ко мне, тихо рыча.

— Я представляла себе это место более… цивилизованным, — томно произнесла Кристина. — Но видимо, вам здесь нравится. В своём мирке. Среди… ну, вы понимаете. Это, наверное, помогает отвлечься от всего. От проблем в личной жизни, например.

Каждое её слово было отточенным лезвием, завернутым в подарочную бумагу. Она самоутверждалась за мой счёт, на моей территории, используя моё же дело как фон для своего пасквиля.

В воздухе висели несказанные, но понятные всем намёки: «Смотрите, она тут копается с собаками, а я — благодетельница. Она — жалкая и грязная, а я — чистая и успешная. Она проиграла».

Я почувствовала, как дрожь бессилия сменяется чем-то другим. Не яростью. Холодом. Тем самым холодом, который научила меня собирать в кулак свекровь. Я расправила плечи, оборачиваясь к Кристине. Барс встал рядом, его спина была напряжена.

— Кристина, — мой голос прозвучал тише, чем её, но чётко в тишине, наступившей после её слов. — Благотворительность — это прекрасно. Но её суть не в том, чтобы привезти чек и сфотографироваться на его фоне. Суть — в том, чтобы вложить душу. Чтобы понять, на что именно идут эти деньги. Вот видите эту собаку?

Я положила руку на голову Барса. Он перестал рычать.

— Его нашли в канализационном колодце со сломанной лапой. Его бы не спас чек. Его спасли руки наших сотрудников. Руки ветеринара, который три часа делала операцию. Руки волонтёров, которые по очереди дежурили у него после. Мои руки, которые вытирали ему слезы, когда ему было больно. Это и есть благотворительность, Кристина. Грязь под ногтями, шерсть на одежде. А не духи «Молекула» в стерильном офисе.

Я видела, как её улыбка сползла на долю секунды. Я говорила спокойно, без выкриков, глядя прямо на неё, а не в камеру.

— А что касается «естественной среды»… — я обвела взглядом вольеры, — да, здесь пахнет жизнью. Настоящей. Иногда грубой, иногда больной, но честной. Здесь не пахнет ложью и поддельными чувствами. И знаете, я действительно сюда приезжаю, чтобы отвлечься. От искусственности. От людей, которые играют роли даже перед самими собой. Здесь меня понимают без слов. И я их — тоже.