(не) Развод под Новый год. Загадаю счастье

Глава 20

Сергей уже сидел за столом, уткнувшись в планшет, когда я спустилась. От него веяло ледяным презрением и усталостью, как от человека, вынужденного иметь дело с назойливым насекомым. Он не посмотрел на меня. Просто произнёс, не отрываясь от экрана:

— Ну что, прошёл твой словесный понос? Угомонилась? Переспала с мыслью, что ты старая и никому не нужная?

Его слова меня окатили таким пренебрежением и холодом. Воздух на кухне стал густым и едким. Мне стоило огромных усилий пройти мимо и проигнорировать его мерзкие слова.

Я медленно налила себе кофе, чувствуя, как каждое его слово впивается в кожу, не оставляя ран, но наполняя сосуды ядом. Я повернулась к нему, облокотившись о стойку.

Сделала глоток. Кофе обжог горло, но я не подала вида.

— С мыслью, что я старая? Нет, я себя отлично чувствую и мой возраст мне нравится, — мой голос прозвучал тихо, но очень чётко. — А с мыслью, что ты — трусливый, жалкий предатель — да, уснула и проснулась. Она теперь со мной навсегда. Как шрам.

Он резко поднял на меня взгляд. Его глаза были пустыми, без тени вчерашней паники. Только раздражение и та самая, знакомая по последним дням, убеждённость в своей правоте.

— Опять за своё. Предатель? Какая пафосная чушь. Я устал от этой романтики. Жизнь сложнее твоих приютских сказок.

— Жизнь действительно сложнее, — согласилась я, делая глоток кофе, который буквально застревал в горле. — Она сложна тем, что в ней находятся люди, которые дают клятвы, а потом плюют на них. Которые строят семью, а потом приглашают в общую ванную первую попавшуюся шлюшенцию. Это и есть сложно, Сергей. Быть подонком — это сложный, многозадачный труд. И ты, я смотрю, справляешься на отлично.

Он с силой швырнул планшет на стол. Звук был оглушительным в утренней тишине.

— Хватит! Я тебе что, школьник, чтобы ты меня отчитывала? Я обеспечивал тебя всю жизнь! Я дал тебе всё! А ты… ты вечно недовольная, вечно со своими собаками, вечно в каком-то своём мире! Может, потому что в нашем общем тебе стало скучно? Может, это ты всё разрушила?

Я рассмеялась. Коротко, сухо, но без единой нотки веселья.

— Ох, Солнцев,… классика. «Это ты меня довела». Ты даже дискутировать-то не можешь оригинально. Я разрушила? Я разрушила твой поход в нашу квартиру с Кристиной? Это я заставила тебя врать мне неделю о командировке, пока ты принимал ванну с шампанским в соседнем районе? Какая я, однако, могущественная. Должно быть, я все подстроила.

Он вскочил, опрокидывая стул.
— Молчи! Ты ничего не знаешь! Ты всё переврала в своей больной голове!
— Не знаю? — я сделала шаг к нему, и теперь мы стояли нос к носу. Моё спокойствие, казалось, бесило его больше крика. — Хочешь, я тебе расскажу, что я знаю? Я знаю, что это не первая. Твоя мать, кстати, подтвердила. Что ты, как мелкий трус вместо того, чтобы сказать правду и честно разойтись, врал мне! Бегал за юбками, пока я растила твоих детей и содержала твой тыл. Что ты считаешь деньги, которые давал на приют, «моими тратами», а не спасением жизней. И самое главное, что я знаю… — я сделала паузу, глядя, как багровеет его лицо, — это то, что ты даже сейчас, будучи пойманным за руку, не способен сказать: «Да, я это сделал. Я неправ. Прости». Ты не мужчина, Сергей. Ты — обиженный ребёнок в костюме взрослого, который, когда ломает игрушку, винит во всём саму игрушку.

Он стоял, сжимая руки в кулаки, а я ждала.
Ждала, что он признается. Что если уж и будем говорить, то честно и откровенно. Назад дороги не существовало.
Но…

— Иди вон, и за ребёнком присмотри, — бросил он, надевая пиджак. — Степке завтрак нужен, уроки проверить. Это твой потолок и прямая обязанность, а не закатывать мне тут истерики. Не намерен я это выслушивать

Я медленно поставила чашку на блюдце. Звон фарфора прозвучал неестественно громко.

— Ребёнок, если ты не в курсе, у твоей матери. Или ты уже настолько отстранился, что даже про сына не помнишь? — мой голос был ровным, но каждое слово било точно в цель. — Это и твой ребёнок тоже, между прочим. Мог бы и вспомнить о своих родительских обязанностях разок.

Он фыркнул, но в его взгляде мелькнуло замешательство. Он и правда не знал.

— Не учи меня. Я его обеспечиваю.
— Обеспечиваешь? Деньгами? Поздравляю. Няня, кстати, тоже за деньги работает. Ты же не думаешь, что папа — это тот, кто раз в месяц подписывает платёжку? — я встала, подходя ближе. — Но ты прав в одном. После развода что-то действительно изменится. Ты будешь видеть его по решению суда. По графику. Если, конечно, докажешь, что ты — адекватный родитель, а не человек, который не помнит, сколько лет его сыну. А если будешь препятствовать… — я сделала паузу, глядя, как в его глазах загорается знакомый огонь ярости, — то и этих встреч можешь лишиться. Прямая обязанность суда — защищать интересы ребёнка.

— Ты грозишь мне? Сыном? — он прошипел, делая шаг вперёд.

— Я констатирую факты. Ты грозишь мне своими адвокатами и тем, что оставишь без гроша. Я просто напоминаю, что в этой войне есть не только финансовый фронт. И на этом фронте у тебя позиции, если честно, очень шаткие. Папу он и так по праздникам видел. — Я повторила его же фразу с ледяной точностью. — Ничего не изменится? Ошибаешься. Изменится всё. В том числе и твой статус в его жизни. Из «папы, который живёт дома, но вечно занят» в «папу, который приезжает раз в две недели на пару часов по решению суда». Подумай, хочешь ли ты этого. Пока ещё есть о чём думать.

Я видела, как мой расчёт бьёт точно в цель. Он привык думать, что дети — это моя вотчина, моя «обязанность», а он — добытчик, который может себе позволить не вникать. Мысль о том, что он может потерять даже этот формальный, удобный для него статус, явно обезоружила его сильнее, чем угрозы о деньгах. Потому что деньги можно заработать снова.

А уважение сына, пусть и детское, и так уже почти утерянное, — нет.

Он стоял, тяжело дыша, глядя на меня с ненавистью, в которой теперь читалась и тень страха.