Не сдохнут только одиночки, том Il: Час зверя

Глава 40: Лазарет

Не знаю, кто вытащил меня из кладовки, но очнулась я на диване у майора. Голова гудела, во рту поселился привкус прелого яблока.

- Чумаков сбежал… – Прохрипела я, едва открыв глаза. – Его уже разыскивают?

Судя по тому, как многозначительно Журба со Степановым переглянулись, дело плохо.

- Ну же, говорите, как есть, - заскулила я от нетерпения.

- Да ты совсем перегрелась, - майор осторожно накрыл мой лоб прохладной ладошкой. – У тебя температура под сорок. Подцепила от местных какую-то гадость….

Я попыталась поднять руку, но поняла, что она накрыта одеялом.

Окно нараспашку равномерно постукивало от сквозняка – всё в лучших традициях Степанова.

- А Вадик? Хочешь сказать, меня приглючило? – Откинулась я на подушки.

Тело трясло мелкой дрожью. Яркий свет ослеплял. В кабинете горели все лампы, включая надоедливый светильник над диваном. Он всегда так противно звенит…

Я невольно зажмурилась. К вискам подобралась страшнейшая, тошнотворная мигрень. Перед глазами поплыли разноцветные круги.

Майор заметил моё замешательство и потянул шнурок бра.

- Спасибо, - облегчённо буркнула я. – Я сама видела Вадика… Собственными глазами.

- О, не сомневаюсь!.. Во всяком случае, кипеш не объявляли. – Пожевал губу майор. Недоумение во взгляде пугало, вызывая болезненные спазмы «под ложечкой». – Сейчас звякну Иванову. Может, он в курсе…

Не прошло и пяти минут, как я провалилась в сон, благодарная за временную паузу. Можно ничего не делать, не решать, ни о ком не думать. Тело ломило, иногда я просыпалась, но лучше не становилось. Горло саднило. Сухость во рту не давала разлепить губ.

Сквозь сон я слышала, как Степанов покинул кабинет, как вернулся и долго спорил о чём-то по телефону с Журбой. Несколько часов пролетели в забытьи.

Иногда майор будил меня, чтобы напоить водой или дать лекарство. Сил катастрофически не хватало, даже чтобы поднять руку. Тогда он возился со мной, как с маленькой. Проветривал комнату, укутывал в одеяло. Ни тени осуждения, ни лишнего звука. «Чекист» перетащил раскладушку в кабинет и спал у дивана, оберегая мой покой.

Таким образом прошли сутки… или больше. Я сбилась со счёта.

Моя дрёма была вязкой, но чуткой – словно неудавшийся наркоз. Тело отяжелело, а в голове роились образы. Хаотичные, пугающие. Иногда я шла с роем покойников, вглядываясь мёртвыми глазами в пустоту. Мне было тяжело и томительно – ноги не слушались, нутро переполняло свинцовой, ощутимой на вкус тьмой. Мрак окутывал мои органы и выходил наружу смрадным дыханием. Я ощущала его каждой клеточкой, будто всё хорошее, что было в моей жизни, осталось позади.

Наверное, вы не поймёте, подумаете, что я спятила. Так бывает в дни тяжёлой депрессии или когда потерял близкого. Разум и тело переполняет пустота, смертельно-опасная, гнилая. Кроме неё не остаётся ничего, и кажется, что этот распад продлится вечно. Она захватывает клетку за клеткой, эмоцию за эмоцией – поглощает и извращает тебя. Ты больше не способен различать добро, не скучаешь, не радуешься. Чёрный туман укрывает с головой, погребает твою личность, и там, за гранью нет больше ничего, кроме тьмы, тягучей и изворотливой, как сама смерть.

Иногда реальность прорывалась. Пару раз я видела незнакомую молоденькую девочку в белой косынке, и снова закрывала глаза.

Отдалённо слышала разговоры, но веки стали тяжёлыми и непослушными, а тело обмякло, уступая болезни. Мне снились запутанные кошмары, про Чумакова, «тихую», голодную зиму в глухой деревне возле гор. Иногда появлялся Крылов, во сне или наяву, я не отличала.

Время тянулось медленно и зыбко в этой прозрачной тюрьме нестерпимого холода. Мне показалось, что я умираю. На самом деле или нет – какая разница?

А потом вспыхнул яркий свет, я разомкнула веки и очутилась в просторной палате с большим окном. На стуле рядом с койкой сгорбился Чумаков. Он дремал, согнувшись в три погибели. Черные, волнистые волосы отросли и уже прикрывали лоб. На щеках поджившие шрамы от укусов.

Я привстала на локтях, чтобы лучше его рассмотреть, но руки меня не слушались.

Капитан вздрогнул и уставился на меня во все глаза. Улыбнулся настолько широко, что, показал мне свои моляры, все, разом:

- Живая. Варя! – Он кинулся и обнял меня так крепко, что кости хрустнули. – Как я рад, боже! Ты так меня напугала…

Когда эмоции выплеснулись, настал момент неловкости. Мы пялились друг на друга, как дурачки, и молчали. Я рассматривала Вадика, как в первый раз. Он аккуратно убрал прядку за ухо и снова улыбнулся.

Радужка его глаз выглядела вполне обычно. Светло-болотная, как море в пик штормов. Никаких неоновых вкраплений. Кожа бледная, но вполне человеческая – без вен и пятен.

Значит, всё это действительно было галлюцинацией? Я просто упала в обморок, не справившись с жаром?

А при чём тут Крылов и «тихая»?

Моё подсознание о чём-то меня предупреждает? Или я просто накрутила себя после беседы с учёным? Тело не сдержало напряжения, и я провалилась в болезнь, чтобы ничего не решать?

- Очнулась, спящая красавица… – Ликовал Чумаков. – Если б не Станислав Георгиевич, перегорела бы….

- Что стряслось?

Я попросила воды, но руки оказались слишком слабыми, и Вадик аккуратно наклонил стакан.

- В ЦКЗ случилась большая вспышка вируса. – Пожал плечами он. – Какая-то утечка. Пока уверенности нет, но, похоже на теракт. Несколько сотрудников лаборатории взяли под стражу. Помощник Светлана Палны – под подозрением…

- Гарик? – Испугалась я.

- Степанова тоже допросили. – Вадим пересел на кровать и подал мне градусник. – Крылов всех подозревает.

- Сейчас задам глупый вопрос – но ты не запирал меня в кладовке? – Потупила взор я.

Почему-то мне было боязно смотреть на Вадима. Не взирая на всю свою приветливость, он выглядел другим – чужим и далёким, будто мы не виделись полжизни. Что-то неуловимо поменялось в капитане за несколько недель.