Ненужная жена проклятого

3

Взгляд незнакомца скользит вниз по моему телу, укрытому лишь тонким пледом, как будто того вовсе не существует. Будто он видит меня насквозь — не только плоть, но и мысли, страх, уязвимость.

Внутри меня всё сжимается, и не от стыда, а от холода, липкого и пронзающего, исходящего от незнакомца.

Моя кожа покрывается мурашками, я вздрагиваю, едва сдерживая порыв отстраниться, спрятаться. Его взгляд задерживается на моих босых пальцах, выглядывающих из-под пледа, и я тут же поджимаю их, пряча глубже под ткань, как ребёнок, решивший, что если тебе не видно, значит, и другим тоже. Не хочу делиться со страшным незнакомцем даже мельчайшей частью себя.

– Ты сойдёшь, – произносит он. Голос хищный, уверенный, бесстыжий. Как будто выносит приговор. Как будто делает мне великое одолжение, оценивая как товар на витрине.

Сойду? Для чего? Для кого?

Не успеваю спросить, страх и злость мешают формулировать мысли. Но несмотря на дрожь в руках, тянусь за одеждой. Хватаю первое, что попадает под руку. Всё, что вернёт мне хоть тень контроля.

Сложно быть властной, когда на тебя смотрят как на бесправную вещь. Сложно быть решительной, когда тебя считают не человеком, а добычей. Однако я стараюсь. До хруста в зубах стараюсь.

– Вы ворвались в мою квартиру без разрешения. Дверь была заперта, а значит, вы её сломали или использовали отмычку. И… вы унесли человека, – Голос дрожит, но я упорно договариваю до конца.

Незнакомец усмехается. Улыбка скользит по его лицу, словно бритва.
– Ты ещё пожалуйся, что мы украли твой матрас.

От его улыбки холоднее, чем от открытого окна в зимнюю ночь. Я поднимаю подбородок выше, глотаю страх.

– Вы не имеете права… – начинаю, но тут же замолкаю. Мгновенно. Лицо незнакомца меняется: насмешка исчезает, остаётся только злоба. Не просто гнев, а что-то первобытное, жуткое, нечеловеческое. Его глаза вспыхивают, светятся нереальным светом с отблесками пламени.

Я замираю. Наверное, это уже галлюцинации. Плод паники.

Иначе быть не может.

– Если не хочешь путешествовать голой, у тебя минута, чтобы одеться, – чеканит он ледяным тоном. – И если ты всерьёз полагаешь, что я стану слушать приказы поганой человечки, то ты, девочка, глубоко ошибаешься.

Человечки? Я – человечка? А он кто? Великан? Бог? Монстр?

Я бы ответила. Я бы крикнула, что он чудовище, однако язык не поворачивается. Всё, на что хватает духу, — это развернуться и пойти, прижимая к себе плед, как последнюю защиту.

Но я не дохожу до ванной. Голос незнакомца режет воздух, словно кнут.

– Оденешься здесь!

Я замираю, потом медленно натягиваю на себя одежду, силясь не обронить плед, который использую как ширму. Стараюсь не расплакаться, не сломаться. Не доставлю ему этого удовольствия.

– Вы так и не объяснили, – выдыхаю, пытаясь вернуть себе голос. – Зачем я вам? И… при чём тут замужество?

Тишина после моего вопроса кажется оглушительной.

А потом незнакомец хватает меня за шкирку, точно я не человек, а котёнок, нашкодивший и обречённый на выволочку. Захлебнувшись воздухом, я едва не теряю равновесие. Иду за мужчиной, спотыкаясь, не по своей воле. Он тащит меня, не оглядываясь.

– Я дал тебе шанс собрать вещи, но вместо этого ты трепалась. Теперь время вышло.

– Подождите! Так нельзя! Вы не объяснили… Куда вы меня тащите?! – Захлёбываюсь криком. – По-мо-ги-те! Меня похищают! Кто-нибудь, прошу! Помогите!!!

Я кричу до хрипоты, пока мы не спускаемся на первый этаж. Пытаюсь оттолкнуть мужчину, вырваться, горло срывается в судорожных вздохах.

Но никто не выходит. Ни одна дверь не открывается. Тишина, как будто я кричу в пустоту.

Может, слышат, но не хотят вмешиваться. Либо боятся, либо думают, что это очередной семейный скандал. Или, что хуже всего, им плевать. А если кто и вызовет полицию, то, когда они приедут, меня уже не будет. Я исчезну. Растворюсь в неизвестности.

Навстречу по лестнице поднимается мужчина, который унёс Диму в свёрнутом матрасе, как в коконе.

– Другие девки тоже так орали? – спрашивает его мой похититель будничным тоном.

Второй пожимает плечами, лениво, как будто речь идёт не о людях, а о товаре со склада.

– Некоторые, да. Последняя вообще пошла сама. Как услышала, что на ней женятся, собралась за пять минут. Такой чемодан набила, еле в машину влезли. – Усмехается, но в этом смехе — мерзость, издёвка, отвращение.

Меня заталкивают в машину. Протестовать бессмысленно: руки цепкие, хват мёртвый, как у капкана. На улице продолжается жизнь. Проходящий мимо мужчина бросает на нас взгляд, хмурится… и отворачивается. Ускоряет шаг, уводя собаку прочь, как будто боится заразиться моим отчаянием. Только пёс тянется ко мне, тявкает, заливается коротким, тревожным лаем. Единственный, кто отозвался.

– Вы… – шепчу, захлёбываясь рыданиями, – вы бесчеловечные… чудовища… преступники… У меня там всё осталось… квартира… дверь открыта…

– Не переживай, – отзывается один из них, как будто я ребёнок, забывший рюкзак. – Квартира теперь принадлежит твоей бабушке, Глафире Анатольевне. Никто туда не сунется.

– Вы… вы что, с ума сошли?! – Голос срывается. – Моя бабушка умерла десять лет назад! Вы… вы бредите! Отпустите меня! Куда вы меня везёте?!

Ответ приходит спокойно, даже лениво, как будто речь идёт о какой-то дачной поездке.

– На Ладогу, – отвечает тот, что рядом, глядя в окно.

Сердце замирает, сжимается в ледяной комок.

– На… на Ладогу? – выдавливаю с трудом. – Т-т-топить?

Он поворачивается ко мне и улыбается. Улыбка не обнадёживает. Она как трещина в маске.

– Нет. Жить.