Непокорная жена слепого ярла

Глава 4

Прямо над левой грудью — маленький тёмный значок из трёх пересекающихся треугольников. Символ валькнут, переводная татуировка, которую я налепила буквально за день до роковой экскурсии по водам Согне-фьорда, проиграв Дашке абсолютно дурацкий спор.
— О-о-о, — протянула Агда, и её устремлённый на меня взгляд из сердитого стал задумчивым.
Затем старуха коротко кивнула каким-то своим соображениям и отошла в угол комнаты. Я же, спохватившись, сжалась и беспомощно обхватила себя руками в последнем жесте защиты.

Между тем Агда откинула крышку большого сундука, вытащила оттуда длинную светлую рубаху и метко швырнула её в меня:
— Одевайся!
Я не заставила повторять дважды. Вот только сил в руках было так мало, что запуталась в горловине и рукавах, и старуха, бурча что-то нелестное, помогла мне одеться. Затем распорядилась:
— Держись, — и, поддерживая за пояс, фактически перетащила меня на соседнюю лавку, где уже лежал тощий тюфяк. Я почти рухнула на него, и Агда незамедлительно навалила сверху два шерстяных одеяла и какой-то мех. Пробурчала:
— Лежи смирно, — и исчезла из поля зрения.
А я послушно закопалась под одеяла с головой и наконец-то закрыла глаза, которые начал раздражать даже неяркий свет очага. Нос уже был плотно заложен, в горле характерно першило.
«Господи, только не воспаление лёгких! — пронеслось в голове. — Я же умру без антибиотиков!»
А затем меня накрыло болезненное забытьё.

Я плохо запомнила следующие события. Мне было то безумно жарко, то столь же безумно холодно; голова разрывалась так, что не повернуть, из носа текло, в горло словно натолкали стекла. Агда то и дело подносила мне питьё: то подогретое молоко, то что-то сладко-медовое, то горькое до тошноты. Следила, чтобы я не скидывала одеяла, таскала на себе в угол, где стояло ведро с нечистотами — словом заботилась, будто это не она ругательски ругалась, когда меня притащили к ней.

И я пошла на поправку. Очень медленно, но неуклонно. И чем меньше мозги напоминали аморфное желе, чем больше я думала над тем, что же со мной случилось, тем сильнее боялась того момента, когда Агда решит: её пациентка вполне здорова.

Конечно, можно было убеждать себя, будто водоворот протащил меня какими-то скальными туннелями и выкинул у поселения безумных реконструкторов, какой-нибудь секты или общины, живущей «как в стародавние времена». Но как сюда вписывались вдруг отросшие волосы и рубище вместо современной одежды? И точно ли я увижу своё отражение, если посмотрюсь в зеркало… или хотя бы просто гладкую поверхность воды? Да и валькнут у меня над грудью больше не походил на переводную картинку. Он был пусть маленькой, но татуировкой — а я бы в жизни не стала делать себе настоящее тату.

Вот и получалось, что со мной произошло нечто из области фантастики. Я перенеслась в прошлое… или в место, очень похожее на прошлое суровой и прекрасной Норвегии. И не стоило питать иллюзий относительно моей будущей судьбы: чужестранцам в эту эпоху была уготована единственная участь — рабство. То есть тяжёлая и грязная работа, дурная еда, холод, насилие и никакого просвета. Никакой надежды.
От таких мыслей меня вновь начинало трясти, как в лихорадке. «Не вернуться, — отстукивало в висках. — Я здесь навсегда — одна, совсем одна! Я не вынесу, не вынесу!»

И единственными якорями, державшими меня на плаву, были две фразы. Строчка из песни: «Кто испугался — уже побеждён» и знаменитая цитата Франкла.
«Выжили те, кто сфокусировался на своих делах, без ожидания, что ещё может случиться».

Усмиряя острые приступы паники, я старалась дышать ровнее и говорила себе: спокойно. Меня не швырнули в барак, не нагрузили сразу работой, а стали лечить. Дали мне, пусть и невольно, время на адаптацию. И надо этим пользоваться. Прислушиваться, наблюдать, копить силы, анализировать. Мне повезло: я более или менее знала норвежский, а значит, могла быстрее разобраться с языком, на котором говорили в этом месте и времени. У меня были знания человека двадцать первого века — пока, разумеется, совершенно бесполезные, но кто знает, что будет дальше?
Главное, не паниковать. Выкарабкаться из болезни. Как можно быстрее вникнуть в окружающую действительность. А уже потом искать пути жить, а не выживать.

Так меня качало от смертельного отчаяния до надежды и обратно, а организм мало-помалу восстанавливал силы. И, естественно, Агда не могла этого не замечать. Потому однажды настал момент, который я предвидела и которого ждала с замиранием сердца. Выпоив мне лекарство, старуха не ушла заниматься делами по хозяйству, а придвинула к лавке треногий табурет, села и пристально на меня уставилась.
— Вижу, лучше тебе, — не спросила, а констатировала она. — Ну, говори. Кто такая? И откуда у тебя, — она больно ткнула пальцем мне в плечо, — этот знак?