Непоучительные рассказы о любви

Оборванец из Швальма

Оборванец из Швальма

I.

По градам и весям, храмам и торжищам, убогим лачугам и великолепным замкам идет молва о городе Швальме. Говорят, там всяк веселится дни и ночи напролет, а музыканты и жонглеры играют и дурачатся что есть сил, наперебой. Едва отзвучит месса, глядишь – и вот уже вновь люди снуют от дома к дому, смеются, поют и пьют, спорят и бранятся. Женщины здесь разом теряют стыд, а юноши надевают маски волков, львов и медведей и пляшут на улицах, всячески изощряясь, чтобы удостоиться внимания...

Эти реки мелеют лишь в дни постов да перед особенно торжественными праздниками – затем, чтобы потом разлиться с новой силой, широко, бесстыдно и вольно. Воистину, ты сад земных наслаждений, веселый город Швальм!..

Повозка неспешно продвигалась по заполненным улицам. А женщине, сидевшей в ней, вольно положившей руку на расписной борт, было скучно. Ликование толпы не проникало в ее сердце, и на веселящихся людей она смотрела равнодушно, печально, даже презрительно.

Всюду – огни и цветные флаги, дивные зрелища, представления и веселые песни, хотя и грубые, пожалуй, для глаз и слуха знатной дамы… Однако сюда и едут за солью и перцем, безудержными наслаждениями и всем тем, в чем потом можно будет покаяться. Лихое веселье шествует рука об руку с грехом, а тот – со страхом; и чем сегодня согревается душа, тем завтра будет сожжена.

…Женщиной этой была баронесса Анастази фон Зюдов-Кленце. Порой она отворачивалась от смеющихся лиц и думала – никто в этом городе не знает, что прошло уже три года с тех пор, как Леонхарт, маркграф Восточной марки, поднялся на эшафот. Три года с тех пор, как его сын отрекся от него и склонился перед королем; и принес клятвы, и остался владетелем замка на реке Данув.

Ей часто снился Лео, его руки, красивые плечи, светлые кудри, и она целовала их, радуясь, что хотя бы так может снова быть рядом с ним. И просыпалась в слезах.

Здесь, где он когда-то пел и веселился вместе с горожанами, она заставляла Ханса-возницу кружить и кружить по улицам, время от времени склоняясь к пляшущим и приподнимая мохнатые личины, словно надеялась увидеть под одной из них знакомое, любимое лицо.

Она слышала, как Венке, ее служанка, тихонько подпевает то одной, то другой песне. Возле правого борта повозки ехал Андреас фон Борк, начальник стражи, и баронесса знала, с каким настороженным вниманием он сейчас вглядывается в толпу.

…Вот какой-то человек ринулся к повозке – но нет, мимо. Всего лишь слишком шустрый торговец, из тех, что таскают на себе нехитрый товар – сладкую воду, орехи да пироги с сыром. Андреас опустил руку, невольно дернувшуюся к рукояти меча.

Один Бог знает, сколь трудно дается господину фон Борку это спокойствие, ведь он так любит музыку и знает радость, которую она приносит!

Прошло еще время, прежде чем Анастази остро ощутила бесцельность блужданий, и, наконец, махнула рукой:

– Господин фон Борк, не довольно ли с нас этого веселья?

Тот быстро поднес правую руку к груди, слегка склонил голову, а Венке, резко приподнявшись со своего места, потрепала Ханса за плечо:

– Слышишь ли? Госпожа желает вернуться в дом!

Ханс кивнул, плавно потянул поводья. Альма, вторая служанка, любимица, заботливо поправила накидку на плечах госпожи. Анастази повернулась и взглянула наконец на Андреаса фон Борка. Он ответил быстрым, внимательным взглядом.

Она знала, о чем он думает. Что не следовало покидать Ковенхайм ради сомнительных развлечений. Что среди челяди найдется тот, по чьему недомыслию, случайности или умыслу о ее нынешнем путешествии станет известно королю…

Что ж, похоже, время утишило его гнев и ослабило страсти; другая женщина завладела его сердцем, а для нее, изменницы, остались только презрение и печаль. Он больше не делит с ней ложе, и, вероятно, так будет и впредь.

Прошло уже три года; она держит себя так, как приличествует женщине ее происхождения, а король… король принимает ее благонамеренность, ибо баронесса тоже принесла клятвы и дары. Кровью сердца своего заплатила за содеянное…

Повозка вновь остановилась – на сей раз ровно напротив высокого деревянного помоста. На нем плясал, подыгрывая себе на свирели, юноша лет семнадцати. Вокруг собралась толпа, а он крутился, отбивая босыми ногами по гладким доскам веселый, беззаботный ритм песни про веселого короля Фридриха. Светлая челка, ловкие пальцы, узкие запястья. Плечи и грудь, полуобнажившиеся в широком вороте рубахи, которая явно была ему велика.

Этого не может быть, сказала себе Анастази. Я от всего сердца желаю, чтобы так было, но это невозможно.

У нее хватило сил отвести взгляд; она вынула из кошеля несколько монет и бросила в толпу. В городе уже успели привыкнуть к щедрости госпожи, и медяки, кажется, даже не долетели до земли, подхваченные жадными ладонями. Анастази взяла еще, не глядя, не считая – сколько попалось в руку, столько пусть и будет, – и снова швырнула, так, что они разлетелись над головами, блестящие, словно брызги воды. И снова ни одна не зазвенела о камни городской мостовой.

…Никогда еще столь роскошная, богато одетая женщина не разглядывала его так изучающе, и под этим взглядом он сначала смутился, но потом все же поднес свирель к губам. Женщина смотрела на него, а повозка медленно несла ее мимо, увлекала в глубину узкой улицы, в водоворот толпы, в крики, блеск и хмельные распевы. И он потянулся за ней, очарованный, удивленный, ничего не понимающий, а она вдруг отвернулась. Повозка понесла ее дальше – прекрасную, недосягаемую, словно видение, неведомо кем насланный морок.