(не)случайная вдова, или Сердце в аренду

Глава 8 Лизонька

Вечер прошёл за изучением бумаг и кашей с чаем. А на утро меня ждала…Верно! Тоже каша.

— Вам вы мяса или рыбы. Совсем исхудали за неделю-то. Бледная как смерть. В гроб краше кладут, — причитала Агриппина, разжигая лучинку для самовара.

— Что там врач? Когда будет? — с утра в доме было заметно прохладно, поэтому я усиленно куталась в уже полюбившуюся мне шаль.

— К полудню обещались. Народу нонче много болеет, ноябрь месяц на дворе, — отчиталась женщина.

— А год? Какой сейчас год?

— Дак тыщ осимьсот осьмись шестой от рождества Христова. Скоро зима начнётся. Надо бы дров купить, наши-то кончаются. Фабришными топим, — просветила меня моя бессменная помощница.

Эти её слова натолкнули меня на мысли об одном распоряжении отца Евдокии, в котором говорилось, что в случае нехватки средств на поддержание дома и домочадцев, я могу обратиться за помощью к купцу Попову, задолжавшему ему некую сумму.

— Я тебя поняла. Займусь этим вопросом как только меня осмотрит доктор, — допивая, очень, кстати, вкусный, чай с воздушной пастилой, сказала я. — Нужно будет напроситься в гости к одному человеку. Купцу Попову. Знаешь такого?

— Зачем же напрашиваться. Его внучка Лизонька - ваша лучшая подруга. Могу к ней девку отправить с запиской. Она и явится. Приходила ведь не раз на той неделе о здоровье вашем справиться, да вы не принимали никого, — как бы между делом напомнила мне Агриппина.

— Отправь, конечно. Я пока в кабинете посижу, бумаги почитаю. Если придёт ко мне кто, она или доктор, сообщи, — я поднялась из-за стола, ощущая уже ставшее привычным головокружение.

Довела себя Евдокия не пойми до чего, а я добавила. Не ела ничего первые дни как тут оказалась, а теперь на одной каше от голода еле на ногах стою.

В кабинете я чувствовала себя спокойно. Как дома. Села за рабочий стол, написала, правда с кучей клякс, так как ручек не было, имелись только перья и чернила, записку тому самому Попову и запечатала её сургучом.

Повнимательнее присмотрелась к картинам и портретам на стене. На одном была изображена красивая женщина средних лет. Имелась табличка с надписью: Любушка, 1870. Была она настолько похожа на меня нынешнюю, что стало ясно - это мама Евдокии. Бумаги, почти все, за редким исключением были подписаны размашистой и аккуратно: Чуприков П.К. Тут тоже всё ясно, отчество нынешней хозяйки дома и лавки говорило само за себя.

Никаких упоминаний о том, что у пары помимо меня были ещё дети я не нашла. Да и в завещании значилось только одно имя. Странно как-то. Ведь в те далёкие времена у супругов рождалось много малышей. Фабриканта и его жену обделили, не иначе.

Я вот всегда хотела много деток. Чтоб семья была большая, дома шум-гам, смех, плач, что угодно, но только не удручающая тишина и гнёт одиночества и постоянное ощущение ненужности в этом мире и этой жизни.

— Эх, Лиза, Лиза! Правильно говорят, можно выпуститься из приюта, но приют из себя уже никуда не денешь, — печально констатировала я и…замерла.

Я вспомнила! Своё настоящее имя. Меня звали Елизавета Берсенева. И я - сирота.

— Вот, проходите, пожалуйста, — дверь кабинета открылась, и внутрь вошла незнакомая молодая девушка в дорогом наряде.

Невысокая блондинка неземной красоты с ясными голубыми глазами охнула, взглянув на меня и едва не заплакала.

— Дунечка! Как же ты ужасно выглядишь! Боже правый! А ведь я говорила тебе не выходить за этого пропойцу Щербакова! Говорила! Глянь на кого ты теперь похо-о-о-о-ожа? — девушка всё же разревелась, стоя прямо в дверях кабинета.

Хороша лучшая подруга. Прямо с порога помоями поливать и не стыдиться не каждая умеет.

— Здравствуй, Лизонька, — логично было предположить, что раз я Дунечка, то она тоже не Елизавета. — Давно не виделись. Не думала, что будет так тяжело пережить утрату мужа и отца, — начала я.

Сама же разглядывала пышное кричащее платье своей гостьи. Синий бархат был ей очень к лицу, но вот кринолин, делающий её похожей на бабу на самоваре, всё не просто портил, он ещё и мешал ей передвигаться. Рюшек тоже не пожалели. Ими было “уделано” всё: рукава, подол и даже ворот, который больше походил на жабо.

— А ты как всегда великолепно выглядишь. — солгала без зазрения совести. — Не припомню этого наряда, — а вот это уже правда. — Новый?

— Да. Заказала в столице месяц назад. Даже не думала, что так быстро пошьют. Нравится? — Лиза тут же утёрла наигранные слёзы и бесцеремонно плюхнулась в кресло, накрывая его своими юбками как наседка.

— Тебе очень идёт. Спасибо, что так быстро откликнулась на моё приглашение.

— Ой, ну что ты? Мы же лучшие подруги. Разве могла я не придти? — елейным голоском ответила красавица, разглядывая убранство кабинета. — Прохладно у тебя тут, дорогая. Не замёрзнешь? Эй, кто там! Шаль мою подайте!

Девушка поёжилась в кресле и стала демонстративно тереть предплечья.

— Вот, Лизавет Ефимн, держите, — Агриппина тут же принесла ей шаль.

— Ой, Дуняш, не знаю как ты, а я бы такую деревенщину в слуги не взяла, — кутаясь в поданный тёплый платок во весь голос прямо при женщине сказала Лиза. — Она даже имя и отчество выговорить нормально не может. Немудрено, что ты так захерела. С таким-то контингентом в окружении.

При этом девушка так презрительно поморщилась, что даже мне стало не по себе. Агриппина же не только не обиделась, но и вообще не обратила на это внимания. Поклонилась и вышла из кабинета, будто и не слышала ничего вовсе.

Можно было бы осадить зазнайку, но мне требовалась помощь этой “подруги”, поэтому я решила припомнить ей за оскорбление когда-нибудь потом. Если всё ещё буду здесь, когда подходящий момент настанет.

— Ты совершенно верно заметила, Лизонька. В доме холодно. А всё оттого что дрова купить не на что, — пожаловалась я, строя из себя бедную и несчастную.

— Так пошли кого-нибудь в лес. У тебя ж целая фабрика мужиков. Нарубят, поди, — пожала плечиками всезнающая. — Не господά ведь. Хотя у тебя и среди них почитатели имеются. Как тебе только это удаётся?