(не)случайная вдова, или Сердце в аренду

Глава 21 Дуэль

— Где? — леденея от ужаса, шёпотом спросила я. — Где назначена дуэль?

— Не скажу я вам, барыня. Побежите ведь разнимать. А ежли с вами что случится? Я не переживу, — заартачилась было Агриппина.

— Сказала А, говори и Б. Молчала бы уж тогда про то, что встретились они. Знаю, что известно тебе, где стрелять я будут. Говори! — впервые за всё то время, что помню себя в этом месте, я повысила на женщину голос.

— В роще у Коломенки за Кремлём, — тут же сдалась няня.

— Принеси мне, пожалуйста, платье и сапожки, — попросила, смягчившись.

Не заслужила Агриппина такого отношения. С самого первого дня заботилась обо мне, как о своей дочери, во всём помогала, а я нагрубила ей из-за двух дураков, у которых в одном месте кровь взыграла.

Наспех умывшись, я всё же решила прочесть, что было написано в бумагах, оставленных Озеровым, пока ждала платье. Отложила небольшую записку в сторону и открыла конверт, в котором, по моим предположениям, находилось самое интересное.

На первом листе было нечто вроде заявления о том, что Николай знает о запрете дуэлей и берет всю ответственность за данный инцидент на себя. Просит ни в чём не винить ни своего противника, ни секундантов, которые согласились помочь в его проведении.

Второй походил на завещание. Примечательно, что в конце имелась не только его собственная подпись, но и размашистая закорючка поверенного законника, который эту самую “последнюю волю” задокументировал и внёс в реестр за неизвестным номером. Он-то как раз отсутствовал.

“В случае моей смерти завещаю всё своё имущество Евдокии Петровне Щербаковой (в девичестве Чуприковой), рождённой в 1868 году. Её нерождённое дитя (независимо от пола) признаю плотью от плоти моей и прошу присвоить ему мою фамилию ( в случае согласия на то его матери) после его появления на свет, а также выделяю ребенку полное содержание до достижения совершеннолетия из процентов, полагающихся мне по акциям нижеупомянутых предприятий.

Любые долги моей наследницы, ранее супруги Щербакова И.Ф. покрыть из моих личных накоплений, не указывая, откуда и кем именно они были закрыты. Передачу средств осуществить анонимно в день оглашения моей воли.

Аренду площадей пастильной фабрики им. П.К.Чуприкова оплатить на пять лет вперёд из моих личных активов, хранящихся в государственном банке на счету за номером…, не имеющих никакого отношения к средствам семьи Озерова Алексея Семеновича, приходящегося мне родным отцом.

Последнему прошу сообщить о моём завещании по истечении 40 дней после моей смерти, о том, что я признаю ребенка Щербаковой Е.П. — немедленно”.

Дальше шло перечисление номеров счетов, которыми владел Николай, его личной недвижимости и производств, которые переводили ему средства, и акциями которых он распоряжался. Всё это действительно не имело никакого отношения к заводу его отца и средствам семьи Озеровых. Повеса и бездельник, как о нём отозвался Алексей Семёнович, был баснословно богат, в тайне от своего родителя ворочал огромными средствами и имел колоссальные накопления в различных банках в акцизах, ассигнациях и даже золотых слитках.

И всё это он завещал Евдокии и её нерождённому ребенку, признавая отцовство и давая малышу право носить свою фамилию.

— Боже мой, — еле удерживая завещание Озерова трясущимися руками, на выдохе прошептала я. — Да с таким деньжищами можно всю жизнь в потолок плевать и по балам разъезжать, даже не думая о том, что в кошельке когда-нибудь перестанет звенеть. Этот Николай — умалишённый или гений раз сумел столько заработать в свои годы.

И завещал он всё это мне. Вернее, Евдокии. Не похоже на простое признание ответственности за то, что она от него забеременела после случайной ночи. Или неслучайной.

— Он либо дурак, либо безнадёжно и без памяти в неё влюблён, — сделала вывод я, а про себя подумала: “Настолько безнадёжно, что готов терпеть оскорбления, плевать хотел на общественное мнение, искал её внимания, несмотря на то, что она вышла за другого, а добившись лишь одной ночи (хотя тут ещё неизвестно, сколько их было этих ночей), бросает к её ногам всё, что имеет, даже не задумываясь”.

Больше походило на помешательство, нежели на любовь, но всё же.

— Господи, да Витька ради меня даже игрушку свою выключить не мог, а тут такое, — пребывая в полном шоке, заключила я.

— Евдокия Петровна, вот. Платье и сапожки, как просили. Пальто у входа повесила. Накидка там же.

Я тут же сложила документы в конверт и только тогда вспомнила про небольшую записку, которую и прочла:

“Евдокия Петровна, конверт прошу не вскрывать и передать все документы по следующему адресу: улица Брусенская, дом 5.

Слово, данное вам, сдержу. Будьте спокойны. Если с дуэли я не вернусь, смею порекомендовать Краснова Е.П на место управляющего фабрикой. Его координаты оставлю ниже. Все, что касается производства, привёл в надлежащий вид. Доход вам обеспечен.

Никогда бы не подумал, что мне потребуется не один час, чтобы подобрать слова и изложить их на клочке бумаги. Возможно, виной всему то, что читать их будете именно вы.

Я ни о чём не сожалею и слов своих на ветер не бросаю. Ваша репутация ни коим образом не пострадает.

Будьте счастливы и проживите эту жизнь так, как того пожелает ваше доброе и чуткое сердце.

Озеров Н.”

Отчества указано не было. Совпадение ли?

— Быть не может! — сминая записку и бросая её на пол, сказала я. — Он специально остался на ночь! Знал, что Коста придёт. Знал и остался, чтобы его разозлить.

Не Озеров ли говорил, что не собирается на тот свет, что у него тут много дел и планы на жизнь чуть ли не наполеоновские? Не мог он за один вечер передумать и махнуть на всё рукой. Не мог же?

Как натянула платье, даже не помню. Надела сапожки, схватила шаль с вешалки и выскочила из дома под окрики Агриппины о том, что забыла пальто и непременно заболею.