Невеста для барона фон Гримма.

Глава 1.

Глава 1

Вечерний музей шумел неслышно — как пчелиный улей в стеклянной банке. Звон каблуков тонко простукивал мрамор, лампы под зелёными абажурами разлили по залам медовый свет; полированный паркет пах старым воском, и где-то далеко щёлкнул секретный замок витрины, будто кто-то вежливо кашлянул из прошлого.

Анна поправила очки — тонкие, черепаховые, чуть старомодные: со студентами она носила контактные, а в музей приходила именно в таких, «учительских». Они делали лицо строгим и, как ей казалось, честнее подходили к роли человека, который объясняет детям живопись и учит их видеть. На плече — тканевая сумка с блокнотом, карандашами, термосом чая и баночкой с мятными леденцами, как у любой нормальной преподавательницы, выматывающей голос на первой паре и возвращающей его к четвёртой.

— Панна Анна, — шепнула дежурная у входа, — вы сегодня задержитесь? Экскурсия поздняя, «Ночная Богемия». Снова приезжает тот красавец-экскурсовод, знаете… — она сделала выразительные глаза.

Анна знала. Его звали Габор, по крайней мере так было написано на беджике. Он был из тех музейных гидов, у которых голос — бархат с едва слышной хрипотцой, руки — длинные, уверенные, а взгляд — как у человека, привыкшего доказывать правоту полутоном и паузой. Бессовестно хорош собой: высокий, смуглый, с резкой линией скулы и тёмными волосами, чуть отросшими и зачесанными назад. И всякий раз, когда он говорил «барон фон Гримм», Анне казалось, что камень под ногами на секунду делается мягче, как хлебный мякиш.

«Детский сад, — одёрнула она себя. — Ты взрослая женщина, преподаватель. Кредит за квартиру, папки с ведомостями, консилиум по выставке в среду. Хватит вздыхать над голосами». Но в животе всё равно сжалось маленьким нелепым узлом ожидания: приятно же — просто стоять в тени и слушать, как кто-то мастерски рассказывает про эпоху, которую ты любишь.

Она пришла пораньше, когда «Ночная Богемия» только зарождалась в полумраке. Большие окна по стенам стекли синим, у витрин вспыхивали лампочки, подсвечивая серебро и угольные гравюры. Анна провела ладонью по холодному камню колонны — на ощупь как подсохший ручей, — и задержалась у карты: старые границы, пёстрые пятна земель, где каждая провинция — как клетка на животе ящерицы.

— Доброго вечера, — рядом вдруг возник он, Габор, и кивнул не как гиду случайному посетителю, а как человек человеку. — Вы ведь Анна? Вы у нас часто бываете по пятницам.

— Я… да. У меня после занятий дорога мимо, — привычная вежливая улыбка, в которой она пряталась, когда голос вдруг исчезал, — и «Ночная Богемия» у вас честнее других экскурсий. Меньше картинок, больше запахов.

— Запахов? — он вскинул брови.

— Истории пахнут, — объяснила Анна, увлекаясь и уже забывая смущаться. — Смолой, мускатом, прогорклым маслом, влажной шерстью. Если экскурсовод умеет, они становят дыбом волоски на затылке. Вы умеете.

Он чуть усмехнулся — не кокетливо, скорее признательно. Улыбка на мгновение сделала его моложе и мягче, но затем вернулась привычная сдержанность. Габор отошёл к группе — дамы в плащах, двое подростков, мужчина с камерой, — и экскурсия началась.

Голоса утихли, как бывает в храме перед первой нотой хора. Он говорил — не громко, почти разговорно, — а зал дышал с ним в одном ритме: о серых дубовых балках, в которых пахнет дымом трёхсот лет; о железе, изломанном в завитки, как сахарная нить; о пуговицах на мундире, что отражали свечу так, что казалось — в них усмехается чёрт. Анна, как школьница на последней парте, ловила эти подробности, как конфеты из киндер-сюрприза: мелочь, а радость надолго.

У витрины с перчатками — высокими, из мягкой козьей кожи, — он сделал паузу.

— Перчатка — это не просто одежда, — сказал Габор. — Это манера держать мир на расстоянии. В Богемии её носили даже летом, тёмную. Чтобы не смешивать тепло пальцев с чужим теплом. Барон фон Гримм, например, имел привычку снимать перчатку только при клятве. И ещё — если хотел, чтобы ему поверили безоговорочно.

Анна посмотрела на перчатки — тонкие пальцы, узкие манжеты. И на табличку: «Габриэль фон Гримм (1826–1879?). Перчатки парадные. Усадьба в горах, коллекция семьи». Годы стукнули по сознанию, как деревянный молоток. Последняя цифра — вопросительная. «Куда он исчез?» — спросила она у таблички и внезапно поняла, что спрашивает у себя.

Экскурсия текла дальше: портрет мальчика с лютней, подлинный счёт из пражской лавки лекаря, опись приданого безымянной племянницы какого-то чиновника. Люди то сгущались к витринам, то расплывались. В зале, где на стене висели старые трофеи — олени, застывшие в прыжке, — Анна обнаружила себя один на один с огромным каминным порталом. Над каминной доской — герб: волк, вставший на задние лапы, с мечом в зубах. А под ним — темнеющий от времени портрет мужчины в чёрном, почти без цвета, зато с живыми глазами: будто художник бросил туда уголь и не стал смешивать с охрой.

«Вот ты…» — Анна не заметила, как приблизилась. Чуткие пальцы, привыкшие гладить раму взглядом, поймали зарубку на золочёном багете. В левом углу — крошечная царапина в форме полумесяца.

— Потрогаете — сработает сигнализация, — тихо сказал Габор у неё за спиной. Не строго — мягко, с улыбкой. — Но мне приятно, что вы замечаете такие мелочи. Багет реставрировали в шестидесятых — со старой фотографии. А эту зарубку оставили специально, как примету. Говорят, её сделал сам барон: подпёр раму, когда не хватило третьей руки.

— Не хватило третьей руки барону? — Анна вскинула брови. — Смело. И мило.

— Он умел смеяться над собой, — Габор чуть наклонился, словно доверяя секрет. — Но любил, чтобы смеялись шёпотом.

Анна рассмеялась тоже — тихо, в горло, — и ощутила, как неожиданно легко дышится. С ним рядом музей казался не тёмным и торжественным, а почти домашним; древность — не гранитом, а хлебом. Она поймала себя на том, что уже не прячется за «учительскими» очками: двигается, как в аудитории, когда хочется показывать, а не рассказывать.