Невеста для барона фон Гримма.

Глава 3.

Глава 3

Суп с гремящими ложками

Анна долго не могла понять, что именно её разбудило — осторожный стук, шорох платьев или запах. Запах, густой и плотный, как занавесь: горячий бульон, запечённое мясо, подгоревший лук и лёгкая кислинка вина. Желудок отозвался дружным протестующим урчанием, будто напоминая: «Да, привет, мы тут вообще-то живём, и ты нас вчера кормила очень плохо».

— Фройляйн Анна… — осторожный голос пробрался сквозь дремоту, как кот, который не решается прыгнуть на кровать. — Фройляйн…

Она открыла глаза.

В комнате было темно, но не ночной темнотой — тяжёлой, глухой, — а вечерней: за окнами ещё тлел холодный отсвет неба, на стенах шевельнулись оранжевые пятна от свечей. Рядом с кроватью стояла та же девушка, что утром — тонкая, как тростинка, с гладко забранными светлыми волосами и руками, вцепившимися в поднос, словно тот был лодкой на бурном море.

— Фройляйн Анна, — повторила она, делая неловкий книксен. — Простите… барон велел позвать вас к ужину. Если вы достаточно… — она поискала слово, — достаточно… крепки?

Анна приподнялась на подушках и почувствовала сразу всё: ломоту в затылке, тяжесть в плечах, странную чужую лёгкость тела — другой центр тяжести, другие привычки. Простыня холодила голые плечи; запах лавандового мыла бил в нос так сильно, что стало ясно: кто-то тщательнейше отдраил её новое тело, пока она спала. Мысль об этом заставила уши вспыхнуть.

— Я… вполне крепка, — сказала Анна, стараясь, чтобы голос звучал так, будто она всегда просыпается в чужих замках после удара по голове. — Как вас зовут?

Девушка явно не ожидала вопроса. Поднос опасно качнулся.

— Я… Розина, фройляйн, — пискнула она. — Ваша… то есть… пока что ваша камеристка, если барон не передумает.

«Если барон не передумает» прозвучало как приговор, отсроченный до следующего удара колокола.

Анна вздохнула, откинула одеяло и, прежде чем окончательно встать, на секунду замерла, глядя на собственные ноги. Худые, бледные, с тонкими щиколотками, ступни, привыкшие к тесным ботинкам с пуговками. Ни синяков от кроссовок, ни мозолей от каблуков. И чужое ощущение — словно она влезла в театральный костюм, который удивительно хорошо сел по фигуре, но всё равно не её.

— Поможете мне одеться, Розина? — попросила она мягко. — Кажется, если я попробую сама, вы, поднос и всё ваше дальнейшее служение барону окончатся трагедией.

Розина смущённо хихикнула, поставила поднос на столик и кинулась к гардеробу — высокому шкафу, от которого пахло старым деревом, нафталином и высохшими травами.

Пока девушка возилась с плечиками и юбками, Анна украдкой повела взглядом по комнате. Теперь, при свете свечей, она различала больше деталей. Высокие стены, вытянутые, как ноты на нотном стане; на одной — потемневший от времени пейзаж с горами и узкой полосой реки. Над ним — портрет женщины в тёмном платье, с тонкими пальцами и взглядом, который умел и благословлять, и осуждать. Мать Анны? Нет. Мать той, другой, прежней Анны Рейн.

— Это фрау баронесса, — словно подслушав мысли, прошептала Розина, подавая рубашку. — Матушка барона Габриэля. Царствие ей небесное.

«И снова религия, — машинально отметила Анна. — Конечно. Здесь каждый второй — католик, каждый третий — суеверный католик».

Рубашка оказалась тонкой, почти невесомой, из домотканого полотна, приятно шершавого к коже. Корсет — отдельная песня: Анна мысленно попросила прощения у всех социологов, феминисток и собственного позвоночника, когда позволила Розине стянуть шнуровку.

— Потерпите, фройляйн, — шептала камеристка. — Вы всегда сами… то есть раньше вы любили, чтобы туже. Так осанка… — она неопределённо махнула рукой.

«Раньше», — эхом отозвалось внутри.

Раньше у этой девушки была другая походка, другой смех, другая жизнь. Раньше она, возможно, мечтала о бароне фон Гримме, стирая носовые платки и выслушивая тётушкины нотации. А теперь её тело занимает женщина, которая в прошлой жизни ругалась с завхозом за невыданные холсты и спорила с деканом о программах по истории искусств.

— Сегодня достаточно так, — мягко остановила Анна руки Розины, когда та взялась за последние глазки. — Голова ещё немного кружится.

— Да, фройляйн, — быстро согласилась та, хотя по её виду было видно: где-то глубоко внутри она вздыхает о некогда идеальной талии своей госпожи.

Платье оказалось тёмно-синим, с припудренным блеском шерсти и лёгким запахом кедра. Лиф — строгий, с небольшим квадратным вырезом, рукава — до запястий. Юбка чуть тяжелее, чем хотелось, но Анна с облегчением почувствовала: в этом можно не только сидеть благородной статуей, но и ходить, а в случае необходимости — бегать.

— Вы прекрасны, фройляйн, — с благоговением прошептала Розина, повязывая на талию узкий пояс.

Анна бросила взгляд в высокое зеркало у окна — старое стекло слегка искажало отражение, делая углы мягче, а глаза — чуть глубже.

Да, она была другой. Чуть моложе, чем в своей прежней жизни, лет двадцати пяти, не больше. Лицо — слишком правильное для портрета эпохи романтизма, но с упрямой линией подбородка, который Анна уже успела полюбить. Волосы — тёмные, густые, сейчас собранные в сложную конструкцию из кос и шпилек, но несколько непослушных прядей всё равно выскальзывали к вискам.

«Ну здравствуй, новая жизнь, — сказала она самой себе, чуть приподняв подбородок. — Поехали».

— Барон ждёт вас в малой столовой, — напомнила Розина, подбирая с кресла лёгкую шерстяную шаль. — Я провожу.

---

Коридор встретил её холодом камня и запахом воска. Свечи в канделябрах на стенах дрожали, словно тоже нервничали. Под каблуками подрагивали доски — старые, привычные к шагам многих поколений.

Анна шла, стараясь запомнить каждый поворот: здесь — ниша с мраморной вазой, там — окно с видом на внутренний двор, где под белёсым небом скучали голые яблони. Двери — тяжёлые, окрашенные в тёмно-зелёный; на одной — бронзовая ручка в виде львиной головы.