Новогодний забег

Глава 24. Разговор по душам

Алина

Ночь всегда делает чувства громче.
Как будто кто-то крутит ручку громкости на старом радиоприёмнике: днём — фоновый шорох, лёгкий джаз, что-то между «всё нормально» и «я занята». А ночью — бах. Оркестр мыслей в голове, где каждая скрипка — это сомнение, а каждая труба — воспоминание, от которого хочется спрятаться под подушку или хотя бы под одеяло с котиками.

Днём можно прятаться.
За кофе. За работой. За делами, списками, случайными смайликами в чатах. За чужими историями в сторис, где люди едят, влюбляются и в основном делают вид, что у них нет ни единого таракана — ни в голове, ни под ванной.

А ночью — остаёшься наедине с собой. С тишиной, которая знает о тебе всё. Даже то, о чём ты сам ещё не догадываешься. Тишина — тот ещё интроверт с доступом к твоей памяти.

Я лежала на кровати, уставившись в потолок, где из трещинки в углу, кажется, вырастал целый кактус мыслей. Колючий. Неприхотливый. Но жутко живучий.
Рядом — Лена. Моя младшая сестра. Стихийное бедствие в кедах. Вечно шумная, как будто питается только спрайтом, мемами и сахарной ватой. Сейчас же — тише воды, ниже вай-фая. Видимо, почувствовала, что внутри меня шторм, и не хотела быть лишним чайником в комнате, где и так всё кипит.

— Что у тебя с лицом? — наконец спросила она, поворачиваясь ко мне. — Будто смотрела грустный фильм. Такой, где сначала все счастливы, а потом один умирает. Или женится. Иногда это одно и то же.

Я усмехнулась сквозь выдох.
— Почти. Макс пришёл. Вечером. За флешкой. Ну… типа.

— О-о. — Лена тут же приподнялась на локте, как начинающий следователь, нюхающий драму. — И?

— И был пончик.

— Это ты сейчас метафора такая? — сузила глаза. — Или речь реально о выпечке?

— Реально. Один пончик. С корицей. На двоих. Мы потянулись одновременно.

— Прелюдия к поцелую? Или к пищевому отравлению?

— Почти к поцелую. Но потом — вибрация телефона, срочное сообщение, драматичный поворот и… он ушёл. Как в кино. Только без титров и саундтрека. Хотя я бы добавила скрипку. Или хотя бы бубен.

— Классика жанра. Побег в момент близости. Его фирменное.
Лена кивнула, как человек, который уже давно понял больше, чем я, и просто терпеливо ждёт, пока до меня дойдёт.

— Он такой… — я замялась. Слова не хотели складываться. — Такой не мой. Не в том смысле, что чужой. А в том, что… как будто из другого жанра. Я — романтическая комедия, он — нуар с внутренним закадровым голосом, где все ходят в пальто и курят внутри помещения.

Лена внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь просканировать мысли через лоб.
— Но когда улыбается…

— …мир замирает, — закончила я, уже чуть смущённо. И тут же рассмеялась. — Чёрт. Я становлюсь героиней своих же сторис. Осталось наложить фильтр и добавить надпись «Mood».

— Ты влюбляешься, сестрёнка, — сказала она мягко, и в её голосе впервые за вечер не было сарказма. — И, по-моему, в того, кого хочешь спасти.

Я затихла. Где-то внутри, между печенью и лёгким, что-то болезненно шевельнулось.
Как маленькая правда, укусившая за внутренности.

— Это плохо?

— Это бесполезно, — честно ответила она. Без приукрашиваний. Просто. — Если ты влюбилась в того, кем он может стать, а не в того, кем он уже является, — ты проиграла, даже не начав партию. Это как покупать кота в мешке, надеясь, что это тигр. А потом удивляться, почему он не рычит, а царапает обувь.

Я снова уставилась в потолок. Он был прежним — с трещинкой, похожей на молнию. Только теперь мне казалось, что из неё можно сложить карту. Или разлом.

— Нет. Я влюбляюсь в то, что уже есть. Просто он сам этого боится. Прячет. Как будто его чувства — это дикая белка: подкармливать можно, но подходить ближе нельзя. А я… я подхожу.

Лена кивнула. Теперь уже серьёзно. Почти взросло.
— Тогда будь готова, что иногда он будет дёргаться. Или сбегать. Не потому что не чувствует. А потому что не знает, как чувствовать рядом. Ты — как свет в комнате, где он всю жизнь жил на ощупь. Сначала будет щуриться. Потом привыкнет. А потом… либо включит, либо снова выключит.

Я взяла телефон.
Открыла галерею.
Пролистала до самого начала. Там, где ещё не было "мы", но уже что-то было.

Снимок из того дня, когда мы столкнулись в парке. Я — с плакатом «Обними своего внутреннего оленя». Он — с лицом человека, который вот-вот напишет в прокуратуру на всех бегунов страны.
У меня варежки разного цвета. У него — нелепая шапка, которую он потом назовёт «шапкой позора».
Но мы оба — смеёмся. Настояще. Громко. Наивно.
Не зная ещё, что смеёмся не в первый, но, возможно, в самый важный раз.

Я открыла диалог с Максом.
Пальцы зависли над клавиатурой.
Мозг включил экстренное совещание с участием внутренних голосов:

Напиши.
Не пиши.
Будь честной.
Не будь навязчивой.
А что, если?..
Чего ты боишься?

Я написала:

«Завтра детдом. Не опаздывай.»

Посмотрела. Почувствовала, как в груди щёлкает какой-то тумблер — надежда? страх? Слишком похоже друг на друга.

Удалить?

Я удалила.

Потом снова написала. Та же фраза. Простая. Без смайликов. Без «если хочешь». Без «прости».
Просто:

«Завтра детдом. Не опаздывай.»

И нажала отправить.

Пусть знает. Что жду.
Что верю.
И что даже если он боится приблизиться — я всё равно останусь.
Потому что кто-то должен держать пончик.