Няня особого назначения

Глава 8.

Тишина коридора третьего этажа давила, но я двигалась бесшумно, как тень в сером платье.

Борк скрылся на лестнице.

Я вышла из укрытия, и двинулась вслед. Но я не побежала. Побег выдаст панику. Шла быстро, но плавно, слушая каждый шорох позади. На развилке у витража с оленями резко свернула за угол, прижалась к холодной стене и затаила дыхание. Секунды тянулись вечно. Ни шагов, ни шепота. Только скрип старых балок где-то выше.

“Ушел? Или мастерски скрывается?”

Рисковать было нельзя, особенно теперь, когда Клара одна. Я выбрала обходной путь по узкой служебной лестнице – длиннее, но пустыннее.

Дверь в мою комнату была приоткрыта. Я толкнула ее осторожно, мгновенно оценивая пространство: пустое кресло у гаснущего камина, комод, кровать… И тут мой взгляд упал на пол у кровати.

Клара!

Маленький, трясущийся комочек в зеленом платьице. Колени подтянуты к подбородку, руки обхватили ноги, словно пытаясь спрятаться от всего мира. У меня перехватило дыхание. Все мысли о слежке, о лорде Кейдене испарили. Остался только этот сжавшийся ребенок. И ее поза говорила не только о печали, а о настоящем страдании. Лицо, и без того бледное, стало почти прозрачным. Маленькие губки плотно сжаты, но между ними проскользнул тихий, прерывистый стон. Глухой и жалобный, как у раненого зверька. Глаза, красные от слез, теперь были закрыты, будто весь мир причинял боль.

Я быстро подбежала к девочке.

“Боже, да она же мучается!” – ледяная мысль пронзила меня. И словно в ответ, мое собственное нутро отозвалось глухим, требовательным урчанием. Адреналин от стычки с Элеонорой, падение в темноту, унизительное переодевание, разговор с хозяином поместья – все это заглушило базовые потребности. Теперь же голод напомнил о себе внезапной слабостью, подкашивающей колени, и пустотой под ложечкой.

Я вдруг ясно поняла: ребенок не напуган. Он голоден. До спазмов в пустом желудке. Возможно, голодал давно. В этом проклятом доме, похоже, даже детский голод подчинялся чудовищному расписанию или, что вернее, капризам леди Элеоноры.

— Клара, — осторожно приблизилась я, опускаясь рядом на корточки. — Ты… ты давно ела? — голос звучал неестественно мягко для моей натуры.

Девочка лишь сильнее вжалась в себя, спрятав лицо в колени, но тихий стон, вырвавшийся сквозь сжатые зубы, стал чуть громче, отчаяннее. Ответ был написан болью в каждой складке ее маленького тела.

— Ладно, — выдохнула я, поднимаясь Надо действовать. Сейчас. — Сиди тут. Я узнаю, где здесь… берут еду. Едят же где-то? — уверенности не было, но колебаться было нельзя.

Разведка оказалась неожиданно быстрой. Стоило мне высунуть голову в сумрачный коридор, как мимо, согнувшись под тяжестью ведра с углем, проплыла коренастая фигура. На сбивчивый вопрос о столовой, Борк, отпрянувший от моей двери, будто его застали за подслушиванием, лишь хрипло буркнул,и поспешил прочь:

— Столовая… Нижний зал… Левое крыло… Через галерею портретную… — голос затерялся в полумраке вместе с его обладателем.

Карты в голове не было, но выбора не оставалось. Вернувшись, я увидела Клару все в той же позе замерзшего от боли птенца.

— Пойдем, мелкая, — сказала я, протягивая руку. Не просьба, а решение. — Найдем тебе еды. Сейчас. Поможешь мне найти столовую? Ты же знаешь дом лучше меня. Знаешь все тайные тропки, да?

Девочка медленно подняла голову. В зеленых глазах, помимо боли и привычного страха, мелькнул слабый, недоверчивый проблеск. Возможность быть проводником, нужной, заставила ее напрячься. Она кивнула, с трудом разжала впившиеся в живот пальцы и осторожно встала, все еще сгорбленная, но уже готовая вести.

Наш путь по мрачным коридорам превратился в необычную экскурсию под призрачным взором дома. Клара шаркала ногами, иногда прижимая руку к животу, но ее тихий голосок, прерываемый вздохами, указывал:

— Там… был кабинет папы… — безрадостно, словно о склепе. — Он туда… не пускал…

— А это… зимний сад… — пальчик дрогнул. — Там… холодно… и пауки… большие…

И вот мы вступили в Галерею. Длинный, как туннель, коридор. Воздух стоял неподвижный, пропитанный запахом старого лака и пыли. Стены сплошь уставили темные масляные полотна. Предки. Ряды надменных лиц в париках и камзолах, дамы в кринолинах с ледяными улыбками. Их взгляды, тяжелые и оценивающие, преследовали меня и Клару, словно живые. Холодок пробежал по спине спецагента.

— Это… все твои родственники? Надо же! — прошептала я, чувствуя, как под этим немым судом сжимаются плечи.

Клара кивнула, остановившись у одного портрета. Женщина. Черное платье, ледяные голубые глаза, тонкие губы, сжатые в нить беспощадности. Я вгляделась в черты лица: нос, излом бровей, жестокий изгиб губ. Ум аналитика работал даже в таких условиях.

Но Клара не дала задержаться. Она потянула дальше, к другому холсту. Мужчина. Добрые, но бесконечно усталые глаза, мягкий подбородок. Чужак в этой галерее суровости. Черты – неуловимо знакомые, но куда мягче, чем у Хартлока.

— Папа… — выдохнула Клара, и слезы снова навернулись на ресницы. Она резко отвернулась, зашмыгала носом и потянула меня прочь. — Столовая… там…

Дверь распахнулась. Огромный, высокий зал. Гигантский дубовый стол, способный усадить армию, зиял пустотой. Ни скатерти, ни блеска серебра, ни намека на еду. Только пыль, холод и скудные лучи заходящего солнца из высоких узких окон, выхватывающие пылинки в воздухе. Запах запустения.

— Но… где же? — растерянно пробормотала я, ощущая, как надежда тает, а ярость нарастает.

Клара стояла посреди этого мрачного великолепия, крошечная и бесконечно одинокая. Ее худенькие плечики безнадежно опустились. Ни тени удивления на лице, только горькое, привычное знание: так и должно было быть.

Тут раздались шаги. Быстрые, легкие. В дверях замерла запыхавшаяся Лора. Увидев нас, ее лицо исказил ужас.

— Вы что здесь?! — зашипела она, бросая взгляд через плечо. — Вас же увидят! Нас всех!