Особняк с привидениями для попаданки

9

Бледная Фро роняет полено и прыгает за спину сыну. Тони белеет и выставляет перед собой корягу, которую держит в руках. Боб охает и сгибается, хватаясь за ногу, на которую кухарка уронила полено.

Я в первые секунды представления пугаюсь. К испугу примешивается отчаяние. Слишком много неприятных сюрпризов для одного дня. Меня выгнали из дома. Обозвали старой девой. Облапошили...

В конце концов, я голодная и уставшая. А на меня орут. Во мне с треском что-то обрывается. И я начинаю хохотать. Это не истеричный смех и не смех безысходности. Мне смешно от абсурдности происходящего. Вся ситуация напоминает комедию в провинциальном театре.

Ревуны звереют и принимаются орать во всю силу. Но я по опыту знаю: кричат, когда не могут ничего сделать. Сколько я повидала рэкетиров-неудачников, жадных инспекторов, наглых покупателей, которые, почуяв собственную беспомощность, срывались на крик.

— Не ве-рю! — произношу по слогам и начинаю аплодировать.

Дом продолжает вопить, но уже как-то неуверенно. Кажется, даже немного стесняясь. Фро в изумлении смотрит на меня, на раскрытую дверь, снова на меня. И затем выходит из-за спины сына. Тони расправляет плечи. Вопли постепенно затихают.

Я поворачиваюсь к Бобу.

— Что это было? — приподнимаю бровь.

Боб отпускает стопу, разгибается и отвечает:

— Призраки… Вы разве не знали?

Не отвечаю и задаю следующий вопрос:

— Они опасны?

Призраки вновь вопят, но я не обращаю на это внимания.

— В-в смыс-с-сле? — чешет в затылке Боб.

Терпеливо поясняю:

— Они кому-нибудь причинили вред?

Боб задумывается. Шестеренки в его голове крутятся совсем медленно. Всё это время особняк на разные голоса вопит: «Мы опасны! Опасны!» Роберт наконец отвечает:

— Да вроде нет, леди Реджина… Меня не обижали. Разве что девки, бывало, в обморок падали… Да однажды призраки шум подняли прямо под руки цирюльнику, который в тот миг брил вашего батюшку.

— И что? — перед мысленным взором тут же предстает картина: обнаженная шея, блик на старинной опасной бритве...

— Ну… Граф Фьорд два месяца ходил с одним усом. Его это так огорчило, что он с тех и пор не заезжал.

— Спасибо Боб, — киваю. — Значит, они не опасны. Тогда делаем вот что, — поднимая чемоданы, обращаюсь к Фро и Тони. — Заходим, обустраиваемся и обедаем. Остальное — потом.

Мои приободрившиеся слуги берут свои пожитки и следуют за мной в темный и совершенно тихий холл.

— Боб, — прошу я, — включи свет!

— Л-леди Реджина, — запинается голос в темноте, — вы х-хозяйка. Только вы можете активировать люсьёлы.

— Что активировать? — пытаюсь найти в памяти Реджины это слово и не нахожу.

— Светящиеся шары, — слышится за спиной голос Фро. — Я не знаю, как это работает, но слышала, что владельцу достаточно попросить, и люсьёлы сами вспыхнут.

Ну хорошо. Я мысленно обращаюсь к дому и прошу дать немного света. Сначала ничего не меняется, а потом нас сверху заливает неярким желтоватым светом. Поднимаю лицо и вижу высоко над головой несколько светящихся тусклых сфер.

Осматриваюсь. Холл напоминает музейный запасник. В разных местах и вдоль стен навалены горы вещей, накрытых светлой тканью. Подхожу к громоздящейся по центру громаде и сдергиваю саван. Под ним диван, на который поставлены несколько кресел.

Холл покрыт паутиной, которая клочьями тумана свисает по углам. На полу ковер из пыли.

Следующие пару часов мы обживаемся в холле. В остальных помещениях из разбитых окон дуют ледяные сквозняки. Только тут терпимая температура.

Мы снимаем чехлы, разбираем мебельные завалы. Выкидываем мусорную кучу, в которой спал Боб.

Я нахожу в кладовке метлу и швабру, отправляю Тони к ручью набрать воды в ведра. Желудок воет китом, но я не могу ни о чем думать, пока не наведу порядок. Часть чехлов пускаем на тряпки. Другую часть откладываем.

Моем пол в холле. Пыль хлопьями налипает на тряпки. Но в конце концов мы с ней справляемся. Пол с шахматной раскладкой сияет. Оттираем столики. Матовые от грязи и липких пятен поверхности начинают блестеть лакированными крышками.

Чистим резные двери.Приходится ковырять каждую дощечку и плашку, въедаться в рисунки и трещины. Но игра стоит свеч. Холл преображается. И пусть в нем обшарпанные стены, порванная обивка, покосившаяся мебель, но тут уже гораздо радостнее. Тут теперь не страшно ночевать.

В углу здоровенный камин, но нам не удается его раскочегарить. Нет тяги. На каминной трубе затейливая мозаика, которую я долго рассматриваю и размышляю, как ее восстановить.

Через некоторое время сил не остается. Голод и усталость берут свое.

— Перерыв! — объявляю, подняв руку. — Надо поесть.

Обращаюсь к Бобу:

— У тебя есть что-нибудь съедобное?

Горсть ржаных сухарей и пара бутылок ядреной жижи с запахом самогона — вот и всё, чем может угостить нас сторож.

Привидений наши мирские проблемы веселят. Дом разражается многоголосым смехом. Беру один сухарик и засовываю в рот. Пытаюсь размочить его слюной. Иначе рискую разгрызть не сухарь, а собственный зуб.

Рот наполняется ржаным вкусом, но одним вкусом сыт не будешь. Выхожу из особняка и в задумчивости бреду вокруг него. Сейчас около пяти вечера. Длинная тень от горы подползет к дому.

Я медленно гуляю вдоль стен, рассеянно глядя по сторонам. И тут мой взгляд выхватывает необычное зрелище. Быть не может! Еще апрель, а мне так повезло?!

Ну что ж, на сегодняшний вечер проблема голода точно решена.