Особняк с привидениями для попаданки

29

Много-много лет назад моя бабуля продавала на улице черные жареные семечки. Таких бабулек сидело на бордюре много. И у всех были семечки. И все черные и жареные. Но моя уходила раньше всех с пустым ведерком и полным кошельком.

А всё потому что у нее был специальный стакан. Он был заметно больше, чем у соседок. Так что в то время, когда бабулины подружки возвращались домой, она уже успевала поработать в огороде или саду и даже сериал посмотреть.

Именно благодаря семечкам я поняла, что движет покупателем.

Я оставляю за прилавком Боба, а сама прохожу среди рядов и подбираю камешки. Девять серых и один черный. Возвращаюсь на место. Тщательно протираю камешки. То ли из-за ладуса, то ли из-за геологической структуры — они начинают сверкать, словно покрытые лаком.

Снимаю розовый берет, кладу в него камешки и кричу:

— Только здесь и только сейчас лотерея. Купи грибы и получи шанс взять еще бесплатно. Купи десять шампиньонов и получи право тянуть жребий. Вытянешь черный — получишь еще горсть грибов!

Расчет оказывается верным. Слово “бесплатно” отчетливо выделяется на фоне многоголосого хора торговцев. Люди покупают у меня шампиньоны по той же цене, что и у большинства продавцов, а затем тянут из берета камешек. Некоторым везет вытянуть черный.

Я поздравляю победителей, улыбаюсь им и шучу с ними. Мои корзины быстро пустеют. За пару часов расходится весь товар. Звон монет в карманах ласкает слух. Тут больше двух золотых.

Вынимаю список и в сопровождении Боба иду по пунктам.

Первым делом заглядываю в аптеку, где приобретаю порошок железного камня. Трата ощутимая, но не сравнится с покупкой сукна или готовой мантии.

Потом направляюсь в лавку с художественными принадлежностями.

— Кого я вижу! — восклицает ее хозяин, милейший старичок, похожий на одуванчик. — Леди Реджина! Вы совсем позабыли старика Марлоу. Не заглядывали уже больше года. А ведь я помнил вашу просьбу и приобрел то, что вы заказывали.

Марлоу хитро улыбается и достает деревянный ящик. Ставит на прилавок, сдувает пыль и с трепетом открывает. Внутри толстая книга.

— Как вы и просили, — заговорщицким тоном произносит дед-одуванчик, — Справочник по изготовлению мозаики. Тут собраны лучшие рецепты по изготовлению основы и затирки. Контрабандой везли из самого Адельмонта!

Мозаики? У меня как раз по всему особняку разбросаны кусочки смальты…

— Спасибо, господин Марлоу! Вы просто волшебник… Но боюсь, — мне нелегко это говорить, потому что книга действительно может оказаться полезной, — я не смогу оплатить ваши труды… У меня с собой денег лишь на пару тетрадей, карандаши, перья и чернила…

— Ну вы даете, юная госпожа! — фыркает Марлоу. — Вы ж мне уже отвалили за эту книгу пятьдесят золотых. Ровненько всё и потратил. Ни монеточки не осталось.

От суммы у меня подскакивают пульс и давление. Пятьдесят золотых! Дышу ровно, пытаясь выровнять сердечный ритм. Старик тем временем заворачивает покупки и передает мне.

Книга тяжеленная, но я не чувствую ее веса, потому что у меня словно крылья выросли.

— Да, кстати, загляните к господину Рафулю. Мы как раз вас недавно вспоминали. Его студия там же, где и была, — напоследок добавляет хозяин лавки.

Память Реджины подсказывает, что Рафуль — это учитель рисования и живописи. Юная леди Фьорд брала уроки у него в студии, которая находится в паре кварталов отсюда на пересечении двух улиц, в угловом доме с большими окнами.

Поскольку основные дела сделаны, а время еще есть, решаю прогуляться к Рафулю. По пути покупаю для Тони свежие и не очень газеты.

Приближаюсь к художественной студии и еще издали слышу брань. Возле дверей посреди улицы ссорятся растрепанный чудаковатого вида мужчина и элегантная мадам средних лет.

У мужчины волосы невнятного серого оттенка длиной до плеч, борода и усы. Ветер треплет их и развевает длинный красный шарф. Мужчина размахивает испачканными краской руками и орет даме прямо в лицо:

— Так ты променяла меня на этого… Свалери?!

Память Реджины тут же стреляет электрическим зарядом. Этот экстравагантный персонаж и есть Рафуль. Я помню, что Реджина очень тепло относилась к учителю. В последний год она скучала по нему и по его урокам.

— Он модный и популярный, — холодно отрезает мадам.

— А я? — у Рафуля на лице смертельная обида. — Я тоже ведь популярный!

— Раньше, может быть, и был, — хлещет художника словами мадам. — А теперь посторонись и дай дорогу юным талантам!

— Но ведь… мы же договаривались о выставке! Я ее разрабатывал с учетом интерьеров твоей галереи! — Рафуль в отчаянии ломает руки.

— Картины Свалери смотрятся в моем интерьере куда лучше, чем твои поделки, — дама показательно зевает.

— Но ты же их даже не видела… — Рафуль изумлен и оскорблен.

— Рафуль, — в голосе дамы холодная сталь, — твоя выставка у меня в галерее отменяется. Выставляйся где хочешь! Хоть у своей Нати! Хотя… Упс… У нее же нет галереи, она простая натурщица.

Дама выплевывает это с таким ядом, что хватило бы на лошадиный табун. Затем резко разворачивается и уходит. Рафуль прикладывает руку к щеке, словно ему залепили пощечину, и полными боли глазами провожает женщину.

Я физически ощущаю его страдания.

И теперь я стою и не знаю, как поступить. Я только что стала свидетелем скандала с последствиями и меньше всего хочу смущать друга. И так видно, что у него разбито сердце.

Я пытаюсь нырнуть в толпу, но в спину мне уже летит:

— Реджина!

Поздно. Меня заметили.